Старик замер. Потом повернулся уже к мальчику и долго всматривался в его лицо. Морщины возле глаз дрогнули.
— Семёнов внук, — произнёс он тихо. — Руденко Семёна. Значит, и третий наш сюда добрался.
Он помолчал, словно прислушивался к чему-то далёкому.
— А сам Семён?
Максим сглотнул.
— Месяц как умер.
Платон Михайлович закрыл глаза. Молчание растянулось так, что ребёнок начал переминаться с ноги на ногу. Потом старик открыл глаза.
— Подойди.
Максим сделал шаг. Старик поднял сухие ладони, осторожно взял его за лицо, повернул вправо, потом влево. Пальцы у него были лёгкие и прохладные, как тонкие веточки.
— Скула его. А глаза другие. У Семёна голубые были, почти прозрачные.
— У меня в маму, говорят, — ответил мальчик.
— Значит, в маму.
Старик отпустил его. В палате на мгновение будто приоткрылась форточка в прошлое — и тут же закрылась.
— А ты, Савченко, зря приехала, — сказал он Ларисе, не глядя на неё. — Не надо было. Я сам как-нибудь дотерплю. Недолго осталось.
— Я не знаю, что между вами было, но…
— Иди, дочка. Мальчишку береги. Он своё сделал. Дед не зря его послал, это я вижу. А нам с тобой говорить не о чем.
Он замолчал так окончательно, что Лариса поняла: сейчас ни одного слова больше не услышит. Максим осторожно положил конверт на тумбочку. Старик не повернул головы.
В коридоре запах капусты стал гуще. Женщина в регистратуре снова вязала, теперь зелёной ниткой. Она глянула на них, но не спросила ничего.
Обратно ехали молча. В автобусе они заняли те же места. Максим смотрел в окно, но Лариса видела, что он не замечает ни полей, ни остановок. Уже перед городом он тихо спросил:
— Тётя Ларис, что значит: он знал, за что меня оставил?
— Не знаю, маленький.
— Это про моего деда?
— Правда не знаю.
Честность оказалась тяжелее любого утешения.
Больше он не спрашивал. Только перед самым автовокзалом положил маленькую холодную ладонь ей на руку и так держал до остановки. В этом жесте было не детское доверие, а просьба не исчезнуть, даже если взрослый мир снова оказался непонятным…
