Он произнёс это без слёз, почти спокойно. Но от этой ровности становилось больнее: так говорят дети, у которых горе ещё стоит внутри тяжёлым камнем и не даёт голосу дрожать.
— С кем же ты теперь живёшь?
— С тёткой. Она по маминой линии родня. Не близкая, но других нет. Мамы я почти не помню. Папы тоже.
Лариса кивнула. Вокзал вокруг продолжал жить своей шумной утренней жизнью: объявляли поезда, спорили у касс, смеялись в телефон, ругали тяжёлые сумки. А рядом с ней сидел мальчик, который собирался ехать в незнакомый город исполнять последнюю просьбу умершего деда.
— Покажешь, кого ищешь? — спросила она осторожно. — Может, фамилия мне что-нибудь напомнит.
Максим взглянул недоверчиво. Потом всё же полез за пазуху и достал конверт. Бумага была потёртая, тёмная на сгибах, пахла не вокзалом, а старым шкафом, забытыми документами, платками после похорон, вещами, к которым много лет никто не прикасался.
Он вытряхнул на ладонь маленькую чёрно-белую карточку.
— Вот. Дед сказал — этот.
Лариса взяла фотографию. Толстый картон, зубчатые края, тонкая трещина в углу. На снимке стояли двое молодых солдат в шинелях, худые, немного неловкие, с теми короткими улыбками, которые появляются у людей, когда война на мгновение отпускает их из своих рук. Один, слева, был длинноносый, с широким мальчишеским ртом. Второй, справа, ниже ростом, круглолицый, смотрел прямо в объектив так открыто, будто его только что окликнули по имени.
Лариса смотрела на второго и не сразу поняла, отчего у неё задрожали пальцы. Не от холода. Дрожь поднималась из глубины, где лежали семейные альбомы, отцовский голос, редкие фронтовые воспоминания, которые он произносил только в особые дни и тут же замолкал. На старой фотографии, в шинели не по плечу, стоял её отец — Тимофей Андреевич Савченко. Молодой, почти мальчик. Тот самый человек, чей снимок в тёмном пиджаке с военными планками висел у неё дома над комодом…
