Она перевернула карточку. На обороте выцветшими чернилами было аккуратно написано: «Гончаренко и Савченко. Май сорок четвёртого». Ниже, мельче, почти у самого края: «Держимся друг за друга».
Во рту у Ларисы пересохло. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застрял под шарфом. Пришлось отвернуться и кашлянуть, делая вид, что виноват вокзальный сквозняк.
— Тётя Ларис, вам плохо? — испугался Максим.
— Нет, маленький. Не бойся. Просто тут продувает со всех сторон.
Она снова посмотрела на фотографию, потом на мальчика. Ещё несколько минут назад он был просто ребёнком, которому не хватало на билет. Теперь из его старого конверта на неё смотрело прошлое её семьи, и чужая просьба внезапно стала её собственной.
— Ты сегодня ел? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не хочу.
— А я хочу, — сказала Лариса, хотя горло сжималось так, что она едва могла говорить. — Пойдём к лотку. Возьмём пирожки. С чем тебе нравится?
Максим замялся.
— С повидлом.
— Значит, с повидлом. И спорить не будем. Ты не просишь, я помню. Это просто угощение. Посидели рядом — уже почти знакомые.
У лотка женщина в белом халате и засаленном фартуке разливала чай из большого металлического термоса. Лариса купила два пирожка и два стаканчика. Пирожки обжигали ладони через тонкие салфетки; сладкий пар поднимался к лицу.
Они вернулись на лавку. Максим ел аккуратно, поддерживая пирожок снизу, чтобы ни крошки не упало на куртку. Лариса почти не чувствовала вкуса. Она думала о фамилии Гончаренко, которую слышала в детстве. Отец иногда, после маленькой праздничной рюмки, вдруг произносил: «Эх, Платон… брат мой Платон…» — и обрывал себя на полуслове. Мать тогда переводила разговор так быстро, словно в комнате вспыхивал огонь.
Значит, человек рядом с отцом на фотографии был тем самым Платоном. Не случайной фамилией из семейных обрывков, а живой частью тайны. И дед Максима, Семён Руденко, тоже был где-то рядом — третий в том фронтовом прошлом, в общей боли, в долгом молчании, которое почему-то пережило их всех. Мальчик ехал не за наследством и не из любопытства. Он вёз слова, которые взрослый человек не успел или не сумел произнести сам.
Лариса не стала говорить это вслух.
— Максим, — спросила она тихо, — что именно дед велел передать этому Гончаренко?
Мальчик застыл с недоеденным пирожком.
— Платону Михайловичу?
— Да.
— Дед говорил, они втроём войну прошли. Он, Гончаренко и Савченко. Сказал: если найду Платона Михайловича живым, надо сказать, что Семён у него прощения просил. И что он всё помнил…
