— Проходи, Максим, — сказала она. — В коридоре не стой, тут тянет. На кухне разуешься, там теплее. Сейчас разогрею суп.
Мальчик прошёл осторожно, стараясь ступать по дорожке. На стене возле вешалки висели семейные фотографии: Лариса моложе, с маленькой Олесей на руках; Олеся с ранцем; Олеся уже взрослая, рядом муж и дети. Отдельно, в простой деревянной рамке, висел отец. Тимофей Андреевич Савченко в тёмном пиджаке, с военными планками, с прямым, спокойным взглядом. Тот же человек, только проживший ещё десятки лет после той карточки, что час назад дрожала в Ларисиных пальцах.
Максим прошёл мимо, ничего не заметив. Ему было не до чужих стен. Он смотрел под ноги, боясь оставить грязные следы.
Лариса посадила его за кухонный стол и налила супа. За этим самым столом когда-то отец учил её держать ложку ровно и не крошить хлеб на клеёнку. Максим ел быстро, но без шума. От горячего у него порозовели уши, на виске выступила капля пота. Он не попросил добавки, однако выскоблил тарелку до чистого дна, и Лариса молча положила ему ещё.
За стеной снова заговорил телевизор. Кто-то рассуждал, где лучше забрасывать удочку ранним утром. Поплавки, туман, спокойные голоса — всё это будто происходило в другой жизни, где не было ни жёлтого конверта, ни Романова молчания, ни фотографии с отцовским лицом.
После еды Лариса постелила Максиму в комнате Олеси. Комната давно стала гостевой, но прежние годы ещё держались там за мелочи: полка с детскими книгами, старый диван, на котором дочь когда-то учила уроки, обижалась на подруг, плакала из-за плохих отметок, потом из-за первой любви, потом из-за семейных ссор. Лариса расправила простыню и достала клетчатый плед.
Максим лёг почти сразу. Куртку повесил на стул, ботинки поставил у двери аккуратно, носками к стене. Конверт положил под подушку. Лариса заметила, но сделала вид, что смотрит на край пледа.
— Спи, маленький. Утром будем думать. Ночь не для решений.
Он не ответил. То ли уже спал, то ли притворялся: лежал неподвижно, прижавшись щекой к подушке, приоткрыв губы, как дети, которые хотят поверить, что место безопасное.
Лариса прикрыла дверь. На кухне Роман сидел над остывшим чаем. Он не поднял глаз. Она тоже ничего не сказала: налила себе кипятка, опустила пакетик, села напротив. Несколько минут они молчали под жёлтой лампочкой, за столом с клеёнкой в подсолнухах, и только глухой звук телевизора из комнаты заполнял пустоту.
Потом Роман поднялся, сполоснул чашку и ушёл в спальню. Так же без слов.
Лариса ещё долго сидела одна. Затем достала из буфета старый семейный альбом — тяжёлый, бордовый, потёртый на углах. Открыла страницу, где после свадебных снимков родителей лежали три отцовские военные фотографии. Всего три. Она знала их с детства, но сегодня смотрела так, словно перед ней была не бумага, а вход в закрытую комнату.
На одном снимке стояли двое солдат. Длинноносый слева, круглолицый справа. Тот же кадр, другой отпечаток. На обороте рукой матери было написано только: «Тимофей с товарищем». Ни фамилии, ни пояснения.
Лариса коснулась пальцем отцовского лица. Осторожно, будто могла стереть его. И вдруг заплакала — беззвучно, испуганно, впервые за много лет. Слёзы падали на старый альбом, оставляя тёмные кружки. В раковине мерно капала вода. За окном, где-то у трамвайных путей, тяжело прогрохотал поздний товарный поезд. Он уходил в темноту — туда, куда утром собирался ехать мальчик в синей куртке, теперь спавший в комнате её взрослой дочери с конвертом под подушкой…
