Лариса проснулась ещё затемно. За окнами держался густой осенний полумрак, только над крышами уже появлялась бледная синяя полоска. В квартире было тихо. Роман лежал на своей половине кровати спиной к ней. Дыхание ровное, слишком ровное — так дышит человек, который не спит, но не хочет разговора.
Она осторожно встала, накинула халат и вышла на кухню. Поставила чайник, смахнула со стола вчерашнюю крошку, достала из ящика старую записную книжку с потрёпанной обложкой. На букве «Г» нашла нужный номер.
Галина. Школьная подруга, когда-то списывавшая у Ларисы диктанты, а теперь работавшая в социальной службе. Галя знала одиноких стариков, интернаты, льготы, адреса, списки, участки и прочие вещи, которые обычный человек не найдёт ни в одном справочнике. Звонить было рано. Лариса положила книжку перед собой и стала ждать, пока город окончательно проснётся.
Около семи осторожно скрипнула дверь гостевой комнаты. Максим появился на пороге кухни — заспанный, растрёпанный, в той же водолазке с растянутым воротом. Он остановился, словно не был уверен, можно ли входить без приглашения.
— Заходи. Ванная налево. Синее полотенце возьми, оно чистое, для гостей.
Он кивнул и ушёл. Лариса слышала, как он долго плескался, как аккуратно закрывал воду, как, наверное, боялся взять лишнее мыло. Потом вернулся и сел за стол.
Она поставила перед ним овсянку на молоке, с кусочком масла в середине. Максим ел молча, не поднимая глаз.
— Дед такую делал, — сказал он вдруг. — Только сахар сыпал. И корицу.
Лариса достала из шкафчика маленькую баночку.
— Корица найдётся.
Он понюхал и на миг зажмурился.
— Такая же.
Простые слова прозвучали так, будто на секунду перед ним снова появилась та прежняя кухня, где ещё был дед, где на балконе сушилась мята и никто не говорил, что теперь всё изменилось.
Они помолчали. Потом Максим спросил осторожно:
— Вы уже будете звонить?
— Скоро. Галя к восьми приходит. Подождём.
Он кивнул, но ложка в его руке сразу стала двигаться медленнее.
— Расскажи о деде, — попросила Лариса. — Какой он был? Нам же надо понимать, чью просьбу мы везём.
Максим подумал, провёл ложкой по краю тарелки.
— Высокий. Худой. Спину всегда держал прямо. Даже когда телевизор смотрел, не разваливался. Говорил, с войны выправка осталась. Я не очень понимал. Ещё он газету любил. Каждый день ходил к киоску, к тёте Любе. Она уже без слов ему нужную подавала.
Он помолчал, словно прислушиваясь к воспоминаниям.
— Вечером чай заваривал. С мятой. Сам её сушил, пучками на балконе. Зимой дома пахло летом. Только тихим.
— Хороший был?
— Хороший. Строгий. Если двойку приносил, он не кричал.
Максим криво усмехнулся.
— Просто молчал. Это хуже.
— Знаю, — сказала Лариса. — Молчанием иногда больнее бьют.
В коридоре скрипнула доска. На кухню вошёл Роман — всё в той же футболке, с заспанным, но уже собранным лицом. Посмотрел на стол, на мальчика, на тарелку. Молча налил себе чай, взял сухарь из вазочки, обжёгся, поморщился и сел у окна.
Максим перестал жевать.
— Здравствуйте.
— Здорово, — ответил Роман.
И больше ничего.
Кухня сразу стала тесной не от людей, а от того, что никто не решался сказать.
— Максим, иди пока в комнату, — сказала Лариса. — Там под диваном старые машинки, от внуков. Посмотри. А я позвоню.
Мальчик быстро встал и вышел.
Роман допил чай, поставил кружку в раковину и через несколько минут уже стоял в коридоре одетый: куртка, кепка, ботинки. Лариса держала телефонную трубку, всё ещё не набирая номер.
— В гараж схожу, — сказал он. — Аккумулятор посмотрю.
У двери он задержался, натягивая шарф.
— Ты подумала, чем это всё может кончиться?
Он произнёс это почти буднично, будто спросил о погоде. И вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась тихо, без хлопка, но тишина после неё осталась обиженной и живой…
