Роман почувствовал, как внутри поднимается не страх даже, а тоска. Перед глазами сразу возникли Соломия и Даня. Соломия утром спросит, почему он не зашёл пожелать спокойной ночи. Даня будет ждать следующих выходных и, возможно, решит, что его снова бросили.
— Олег знает, что ты жива, — сказал Роман, цепляясь за единственное, что могло её остановить. — Следователь, через которого я нашёл этот адрес. Он знает о страховке, о Глебе. Тебя поймают. Не делай хуже. Возьми деньги и уходи, если тебе так нужно. Но не становись убийцей. У меня дочь, Олеся.
— Нет у тебя дочери, — резко ответила она. — Соломии будет лучше там, откуда ты её взял. А убить тебя… знаешь, я об этом думала почти с самой свадьбы. Ты испортил мне жизнь.
Он не нашёл слов. Не потому, что поверил ей, а потому что не мог понять, как человек способен годами жить рядом, принимать заботу, деньги, дом, и всё это время копить такую ненависть. Да, их брак не был счастливым. Да, между ними было много молчания. Но не до такой же пропасти.
Олеся ушла, оставив его одного. Роман попытался освободить руки. Крутил запястьями, тянул верёвку, искал на полу хоть что-то острое. Кожа быстро саднила, потом начала гореть. Он кричал, звал на помощь, но дом будто стоял в пустоте: никто не откликнулся, наверху не скрипнула ни одна половица.
Время тянулось вязко. Он то проваливался в мутное забытьё, то приходил в себя от новой волны боли. Потом стал молиться. Не громко, не складно, без красивых слов. Просил только одного: дать ему шанс выбраться, увидеть детей, исправить то, что ещё можно исправить.
Позже он попытался хитрить. Позвал Олесю, сказал, что ему нужно в туалет, что ему плохо. Ответа не было. Только ближе к вечеру в подвал спустились двое. Глеб оказался темноволосым, жилистым мужчиной с узкими карими глазами. Он улыбался так, будто всё происходящее доставляло ему удовольствие.
— Ну что, дружок, просыпайся, — сказал он. — Пора заканчивать.
Роман снова попросился в туалет, надеясь хотя бы на секунду развязать ноги, но Глеб только фыркнул. Его подняли с пола вдвоём, потащили наверх и бросили в багажник машины. Глеб оказался сильнее, чем выглядел: он легко подхватил связанного Романа, словно мешок, и так же легко швырнул его внутрь. От удара перехватило дыхание, верёвки ещё глубже впились в кожу.
Дорога превратилась в череду толчков, поворотов и глухого гула. Роман лежал в темноте, ударяясь плечом о металл, и понимал: это, возможно, последние минуты его жизни. Странно, но вместо того чтобы думать об Олесе, он стал вспоминать далёкие, почти забытые вещи. Детский двор. Первую победу на школьной олимпиаде. Девочку из класса, которая улыбнулась ему в коридоре так, что он потом неделю не мог спокойно смотреть на неё. Торжественный день окончания школы. Потом службу, куда он пошёл сам и много раз жалел об этом, пока не понял, что выдержал больше, чем ожидал.
Дальше в памяти снова появлялась Олеся. Её смех, её руки, её лицо на чёрном камне. А потом Соломия, Даня, их спор из-за мультиков, маленькие ладони, доверчиво вложенные в его руку. Как они будут без него? Кто объяснит им, что он не бросил, не исчез, не передумал?
Машина остановилась. Двигатель затих. Хлопнули двери. Через минуту крышка багажника поднялась, и в лицо Роману пахнуло ночной сыростью.
— Приехали, — произнёс Глеб. — Ты же жаловался, что могила жены пустая. Сейчас исправим…
