— Очнулся? — раздалось за спиной.
Роман медленно повернул голову. В подвал спускалась Олеся. Теперь она была одета иначе, собранная, спокойная, как человек, пришедший проверить, не выключил ли свет.
— Ты жива, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос, а как признание поражения. — Олеся, я же… я похоронил тебя. Я столько ночей не спал. Зачем?
Почти сразу он понял, насколько нелепо это «зачем». Он сидел связанным в подвале дома её любовника. Ответ был рядом, в сырости, в верёвках, в боли на затылке.
Олеся усмехнулась.
— Потому что мне надоело. Надоело жить с человеком, который меня не ценит. Ты перестал видеть во мне женщину. Хотел, чтобы я вытирала носы чужому ребёнку, варила тебе супы, улыбалась твоим правильным друзьям. Я не прислуга, Рома.
— У нас была няня. Была женщина, которая убирала квартиру. Я хотел семью, обычную семью. Разве это преступление?
— Обычную? — она скривилась. — Для тебя обычная семья — это работа, приюты, помощь всем подряд, честность до идиотизма и вечные разговоры о детях. Я выходила замуж за успешного мужчину. Думала, ты умеешь жить. А ты оказался скучным, правильным, бесполезным. Тебе предлагали такие возможности, такие деньги, а ты всё строил из себя святого.
Роман смотрел на неё и пытался найти в её лице ту женщину, по которой плакал. Не находил. Перед ним стоял человек, давно носивший в себе презрение, а он, ослеплённый любовью, принимал холод за усталость, раздражение за боль, ложь за сложный характер.
— Так всё это ради выплаты? — спросил он.
— Ради свободы и денег. Олеся, которую ты похоронил, умерла официально. У меня другие документы, другая жизнь. А Глеб сейчас забирает то, что лежит в твоём сейфе. После этого мы уедем и наконец будем жить нормально.
— А со мной что?
Она посмотрела на него почти равнодушно.
— Ты исчезнешь. Все решат, что взял деньги и сбежал. Никто не станет искать убийцу среди мёртвых…
