Позже всё складывалось в почти невероятную цепочку. Даня снова сбежал из приюта. Его обидели старшие мальчишки, долго дразнили, и он не выдержал. Сначала просто ушёл, потом добрался до кладбища, к бабушкиной могиле. Просидел там до позднего вечера, разговаривал с ней, как умел, и уже собирался возвращаться, когда увидел, как какого-то связанного человека тащат по дорожке.
Он узнал Романа почти сразу. А следом увидел Олесю — ту самую женщину, которая когда-то кричала на него у собственного памятника. Даня бросился к будке смотрителя. Смотритель, тот самый усталый мужчина, который раньше разводил руками из-за пропавших цветов, на этот раз не стал медлить. Схватил лопату и пошёл за мальчиком.
Глеб был слишком занят, засыпая землёй живого человека, чтобы услышать шаги за спиной. Смотритель подошёл близко и ударил его черенком лопаты по голове.
— У нас так не принято, — сказал он потом полицейским, будто объяснял самое обычное правило кладбищенского порядка.
Глеб упал без чувств и пролежал так до приезда полиции. Олесе тоже не удалось скрыться. Увидев, что Роман, шатаясь, выходит к воротам, она метнулась к машине Глеба, села за руль и попыталась выехать. Роман встал перед капотом. Он почему-то был уверен: говорить о смерти она может легко, но переехать его у неё не хватит духа. Машина дёрнулась, остановилась, и через несколько минут её вывели наружу уже в наручниках.
В доме Глеба нашли сумку с наличными, вынесенными из сейфа. Смотритель дал показания. Даня до глубокой ночи сидел рядом с Романом, будто боялся, что тот снова исчезнет. Мальчик был бледный, уставший, но держался. Иногда украдкой смотрел на Романовы руки, на следы верёвок, и лицо его становилось совсем взрослым.
Когда основные вопросы закончились, Роман позвонил в приют. Голос у него был спокойный, но внутри это спокойствие держалось на последней нитке.
— Данила я забираю, — сказал он. — Как оформите — опекой, временным разрешением, как угодно. Потом будем решать официально. Он сегодня спас мне жизнь. Я не оставлю его там…
