В тот день он долго сидел у окна с крепким несладким чаем. Щетина на лице кололась, но бриться не хотелось. За сутки мир перевернулся дважды: ещё вчера он оплакивал Олесю, а сегодня почти ненавидел её. Ещё вчера отдал бы многое, лишь бы увидеть её живой, а теперь, наверное, многое отдал бы за то, чтобы она и дальше оставалась только портретом на камне.
Роман набрал номер Мирона Степановича, старого знакомого, который раньше служил в следственных органах, а теперь помогал находить людей через свои связи. Он был человеком занятым, резким, но надёжным. К нему обращались, когда обычные поиски заходили в тупик.
— Мирон Степанович, это Роман Мельник. Да, добрый день. Видимо, вспомнил обо мне не зря.
Он коротко рассказал о Даниле, о бабушке, о матери, которая уехала в большой город за деньгами на операцию и исчезла.
— Пока она числится пропавшей, я не смогу усыновить мальчика, — сказал Роман. — Но мне важно не только это. Вдруг с ней случилась беда? Даня ждёт её. Он уверен, что мама была хорошей.
— Проще было бы решить вопрос через нужных людей, — проворчал Мирон Степанович. — Мать пропала давно, ребёнок в приюте, всё бывает.
— Не хочу так. Если она жива, я не имею права вычеркнуть её из жизни сына. А если умерла, тогда буду действовать дальше.
Старик помолчал, потом вздохнул.
— Ладно. Посмотрю. Но чудес не обещаю. Бывает, люди исчезают так, что следы остывают навсегда. Хотя опыт подсказывает: чаще всего мать просто бросила ребёнка и устроилась где-нибудь как смогла.
— Она уехала под зимние праздники, двадцать восьмого декабря. Села в поезд. Где вышла — неизвестно.
— Поезд, значит… Понял. Буду на связи.
Ответа пришлось ждать больше недели. Всё это время Роман работал из дома, лишь иногда заезжал в офис. Сотрудники справлялись хорошо, будто понимали, что начальнику сейчас не до мелочей. Даня жил у него почти постоянно, формально под временным разрешением. Соломия расцвела рядом с ним: в доме снова звучал детский смех, а не только тихие шаги няни.
Поздно вечером, когда дети уже чистили зубы, телефон наконец зазвонил.
— Нашёл я твою Марту Кравчук, — сказал Мирон Степанович. — Сейчас она в родильном отделении на окраине одного города. Учреждение бюджетное, условия так себе. По документам она стала суррогатной матерью. До этого долго лежала в больнице после травмы, лечилась от потери памяти. В карте написано: при выписке воспоминания полностью не восстановились.
Роман молчал. В ванной Даня тщательно водил щёткой по зубам, как ребёнок, которого когда-то хорошо учили простым бытовым правилам. Глядя на него, Роман почувствовал, как внутри всё сжимается.
— Она помнит сына? — спросил он.
— Не похоже. Паспорт восстанавливала, медицинские документы тоже. А свидетельство о рождении ребёнка не запрашивала. Может, не знала о нём. Может, кто-то помог забыть не только в голове, но и на бумаге. История мутная. Жила какое-то время с санитаром из той больницы, Остапом Левчуком. Потом согласилась выносить ребёнка для бездетной пары. Только пара незадолго до родов погибла в аварии вся: будущий отец, его жена и родственники. А Марта родила тройню. Сейчас она там, тяжело восстанавливается.
Роман опустился на стул. Слова никак не укладывались в голове. Мать Данила жива. Не бросила. Не исчезла по своей воле, возможно. И теперь лежит где-то с тремя новорождёнными детьми на руках, не помня собственного сына…
