Со дня спасения Марьяны прошел месяц. Август миновал середину, ночи стали прохладнее, а по утрам на траве задерживалась влага. Яблоки во дворе Софьи Даниловны наливались и тяжелели на ветках. Помидоры краснели у земли, укроп становился жестче и пах сильнее.
Марьяна осталась жить у тетки. Ее дни теперь складывались из кормлений, короткого сна, стирки пеленок, купания и тихих песен, которые она вспоминала, сама не зная, откуда. Время измерялось не часами, а пробуждениями Назара. Он требовал есть, морщил нос, сердито двигал кулачками, затем снова засыпал, прижавшись щекой к матери.
По вечерам Марьяна выходила на крыльцо с сыном на руках. Софья Даниловна садилась рядом, иногда приносила чай с мятой или тарелку яблок. Они могли долго молчать. Но теперь это было уже не то тяжелое молчание, которое окружало Марьяну в первые дни после приезда. В нем не было пустоты. Оно согревало и соединяло их лучше разговоров.
О карьере они почти не вспоминали. Марьяна не начинала, Софья Даниловна не задавала вопросов. Обе будто без слов решили оставить произошедшее за полем, под слоем глины. В доме хватало настоящего: младенческое дыхание, запах свежего белья, горячий бульон, яблоки на столе, вечерние стрижи над крышей.
Однажды около половины восьмого Андрей пришел к Тарасу без звонка. Старший водолаз как раз поливал огород. Увидев напарника у калитки, он сразу перекрыл воду.
Андрей был не просто взволнован. Его лицо стало серым, губы побледнели. Он прошел во двор, сел на лавку под вишней и сцепил руки между коленями. Несколько минут не произносил ни слова.
Тарас положил шланг в траву и встал рядом. Не торопил. За годы совместной работы он научился отличать обычный испуг от состояния, когда человеку сначала необходимо убедиться, что он действительно видел то, о чем собирается рассказать.
— Сегодня ехал мимо того места, — наконец заговорил Андрей. — К теще собирался. Сам не знаю зачем. Просто остановился и вышел.
Он потер ладонями лицо.
— Площадка подсохла. Глина вся в трещинах, кое-где уже пробивается трава. А посередине следы.
— Какие?
— Босые. Человеческие. Несколько пар, пять или шесть. Разного размера. Есть маленькие, как у подростка. Начинаются в самом центре — там, где раньше была наибольшая глубина. Идут к краю, к дороге.
Андрей поднял взгляд.
— На границе глины они обрываются. Просто заканчиваются. Будто люди вышли из середины бывшего карьера, дошли до травы и исчезли. Может, по траве прошли дальше, а следов не осталось. Но выглядело так, словно они поднялись снизу.
Тарас медленно вытер ладони о брюки. Они были влажными, хотя к шлангу он уже не прикасался.
Андрей смотрел на него снизу вверх. В глазах стоял вопрос, ответа на который он, возможно, и не хотел.
— Что это было, Петрович?
Тарас сел рядом. Над ними тихо шелестела вишня. Вечер опускался постепенно: западное небо розовело, ласточки чертили над крышами быстрые дуги, с соседней улицы доносился смех детей и глухой стук мяча о доски забора.
— Значит, ушли, — сказал Тарас. — И нас отпустили.
Андрей ждал продолжения, но его не последовало.
Тарас поднялся, вошел в дом и вскоре вернулся с двумя кружками. Чай был крепким, темным, с запахом мяты, которую жена добавляла в заварник. Одну кружку он поставил перед напарником.
Они пили молча. Сумерки становились гуще, над соседней крышей появилась первая звезда. В траве затрещали сверчки. Где-то закрылась калитка, мать позвала ребенка домой, на дальней улице залаяла собака.
Андрей больше не спрашивал. Рассказав о следах, он словно передал часть их тяжести старшему товарищу. Тарас тоже не пытался найти разумное объяснение — дождь, рабочих, случайных прохожих. Такие версии можно было перечислять бесконечно, но ни одна не меняла того, что оба уже чувствовали. Карьер исчез, а вместе с ним закончилась обязанность снова спускаться в его темноту.
Это был обыкновенный августовский вечер в маленьком поселке. Люди поливали грядки, ставили чайники, собирали белье с веревок. Жизнь возвращалась в привычное русло, как вода, которая всегда находит дорогу, если ее не удерживает камень.
За полем, возле развалин старого коровника, лежала ровная площадка бурой земли. Трещины понемногу заполнялись травой. К осени зелень закроет большую часть глины. Через год поднимутся крапива и лопухи. Позже могут появиться молодые березы. Дети, которые будут проходить там спустя несколько лет, уже не узнают, что под их ногами когда-то находилась восемнадцатиметровая глубина, холодная вода и ржавое железо.
Но некоторые будут помнить.
Тарас — желтый луч, камни и неподвижные фигуры. Андрей — женщину, которая задышала после возвращения с глубины, и следы, начинавшиеся из ниоткуда. Борис Николаевич — чистые легкие и имена, которых пациентка не могла знать. Людмила Степановна — открытые глаза младенца. Нина — теплую волну под ладонью и воздух в пустой палате, похожий на присутствие множества людей. Софья Даниловна — слова матери о воде, которая забирает и возвращает.
Они вряд ли станут часто говорить об этом. Не только из страха показаться смешными. Есть пережитое, для которого слова оказываются слишком мелкими и беспомощными — словно ложка, которой пытаются вычерпать озеро.
В доме с голубыми наличниками и старой яблоней уже включили ночник. В комнате с легкими занавесками стояла деревянная кроватка. Над изголовьем висел тряпичный заяц, сшитый из старого платья Марьяны.
Назар спал крепко. Губы были чуть приоткрыты, дыхание едва слышалось, маленькие пальцы сжимались и расслаблялись во сне. Марьяна сидела рядом в кресле-качалке, которое Михаил нашел у себя в сарае, починил и принес без лишних слов.
За окном темнело. Стекло постепенно превратилось в зеркало. В нем отражались женщина, детская кроватка и мягкий круг света. Больше ничего.
Ни зеленой глубины. Ни холодных рук. Ни людей, стоявших на камнях.
Только тихая комната, спящий ребенок и мать, которая теперь знала без доказательств и объяснений: они вернулись туда, где должны быть.
И вода больше не звала их обратно.
