В ту ночь Борис Николаевич тоже не ушел домой вовремя. Он сидел в ординаторской, пил холодный чай и перечитывал карту Марьяны Романенко. Давление устойчивое. Пульс ровный. Температуры нет. Легкие чистые. Сердцебиение ребенка соответствует сроку. Ни один показатель не свидетельствовал о том, что несколько часов назад организм пережил длительное кислородное голодание и переохлаждение.
За десятилетия работы врач привык искать объяснение даже тогда, когда оно не лежало на поверхности. У каждого симптома существовал механизм, у каждой реакции — причина. Иногда диагноз приходилось собирать по крупицам, иногда лаборатория ошибалась, иногда человек выживал благодаря редкому совпадению обстоятельств. Но сама система оставалась надежной.
Теперь в этой системе появилась трещина. Не такая, чтобы перечеркнуть все знания, а едва заметная, оттого особенно тревожная. Будто в знакомой комнате кто-то ночью передвинул мебель всего на несколько сантиметров: неправильность ощущается сразу, хотя понять, что именно изменилось, невозможно.
Двое суток Марьяну оставляли под усиленным наблюдением. Медицинской необходимости в такой строгости почти не было, но Борис Николаевич ждал осложнений. Отек легких, воспаление, нарушение ритма, признаки повреждения мозга — хоть что-нибудь должно было проявиться. Ничего не происходило.
Каждое утро он слушал дыхание, проверял рефлексы, изучал анализы. Перед ним была уставшая, но в остальном здоровая беременная женщина, совсем не похожая на пациентку, еще недавно чудом избежавшую смерти. Ее тело словно не запомнило карьер.
Борис Николаевич несколько раз возвращался к цифрам, проверял время поступления, перечитывал запись фельдшера и сравнивал показатели. Ему хотелось обнаружить обычную ошибку: неверно названную продолжительность, перепутанную глубину, неточно переданные слова. Любая неточность вернула бы событие в знакомые границы. Однако сведения совпадали, а Марьяна с каждым часом выглядела лучше. Чем благополучнее становилось ее состояние, тем меньше врач понимал произошедшее.
На третий день Марьяну перевели в обычную двухместную палату. Вторая койка пустовала. Окно выходило во двор, где пыльные листья тополей шевелились даже при слабом ветре.
Софья Даниловна приходила с самого утра и оставалась до вечера, пока Нина не начинала мягко, но настойчиво отправлять ее домой. Тетка приносила еду в банках, завернутых полотенцами: куриный бульон, картофель с укропом, вишневый компот, мягкие пирожки.
Она старалась все время быть занятой. То поправляла край простыни, то складывала вещи на тумбочке, то проверяла, не дует ли из окна. Остановившись, Софья Даниловна неизбежно смотрела на племянницу и вспоминала больничный звонок, поэтому любое бытовое движение становилось для нее защитой от запоздалого ужаса.
— Ешь, Маруся, — приговаривала она, поправляя подушку. — Тебе теперь силы вдвойне нужны. Курица домашняя, от Лиды-соседки, не та безвкусная, что в магазине.
Марьяна ела медленно, без аппетита, но не спорила. Софья Даниловна следила за каждой ложкой так сосредоточенно, будто от этого зависело, удержится ли племянница в мире живых.
При этом прежней отрешенности в Марьяне больше не было. Она оставалась тихой, но тишина изменилась. Раньше за ней чувствовалась пустота, теперь — спокойная собранность. Словно внутри наконец перестала болтаться незакрепленная деталь.
На четвертый день Софья Даниловна чистила яблоко. Кожура спускалась с лезвия длинной спиралью. Марьяна некоторое время наблюдала за ее руками, затем неожиданно спросила:
— Тетя Соня, мама в детстве тонула?
Нож остановился.
— Кто тебе рассказал?
— Никто. Просто будто вспомнила. Хотя раньше этого не знала.
Софья Даниловна закончила чистить яблоко, разрезала его на дольки и только после этого заговорила.
— Наде лет шесть было. Мы пошли на речку. Там везде мелко, но у глинистого берега попадалась глубокая яма. Я отвернулась ненадолго, смотрю — сестры нет. Нашла ее под водой, вытащила, а она уже не дышит. Я трясла, переворачивала, кричала. Потом она вдруг закашлялась. Наша мать тогда сказала: «В нашей семье вода умеет и забирать, и возвращать».
Марьяна взяла яблочную дольку, но не откусила.
— Мне внизу сказали почти то же самое. Что я им не принадлежу. Поэтому отдают.
Софья Даниловна быстро перекрестилась и заговорила об абрикосовом варенье, которое нужно доварить, пока не испортилось. Однако пальцы у нее еще долго не слушались.
Медсестры заходили в палату чаще, чем требовал график. Поводы находились простые: измерить давление, проверить систему, принести белье. Настоящей причиной было любопытство, смешанное с боязнью.
Нина дважды видела по ночам, как под рубашкой Марьяны двигался живот. Не обычными короткими толчками, а широкими медленными волнами, словно по коже расходилась рябь. В первый раз медсестра застыла в дверях. Во второй подошла ближе и протянула ладонь. Теплое движение прокатилось прямо под пальцами. Марьяна при этом спала спокойно.
Нина отдернула руку и бесшумно вышла. Молодой сменщице Тоне она сказала только, что ребенок активный. Но дома долго разговаривала с матерью шепотом, чтобы не разбудить мужа.
В палате всегда было тепло. Не душно, как на улице, а мягко и ровно, словно зимой возле хорошо протопленной печи. Окно оставалось приоткрытым, однако сквозняк туда не входил. Воздух казался плотнее, чем в коридоре.
Нина перестала искать объяснение. Она просто знала: эта палата не казалась пустой, хотя на второй кровати никто не лежал… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
