Девочка вдруг вздрогнула. Веки приподнялись, и Григорий увидел огромные тёмные глаза. В них не было ни детского любопытства, ни обычного страха перед незнакомцем. Только выжженная усталость и пустота, слишком взрослая для такого маленького лица.
— Тихо, малышка. Я не причиню тебе зла, — заговорил старик, стараясь смягчить голос. — Меня зовут Григорий. Я раньше лечил людей. Сейчас и тебе помогу.
Она смотрела сквозь него и не моргала.
Сивый одним прыжком оказался возле нар. Григорий вскинул руку, собираясь отогнать зверя: волчья пасть была почти рядом с лицом ребёнка. Но волк не оскалился. Он улёгся вдоль девочки, прижал к ней тёплый бок и принялся торопливо облизывать её щёки, ладони и шею.
Лицо ребёнка впервые изменилось. Губы дрогнули. С огромным усилием она подняла руку и запустила пальцы в густую шерсть на волчьем загривке.
— Со… ба… — выдохнула она едва слышно.
Затем прижалась к зверю и закрыла глаза. По вискам потекли слёзы — без крика, без истерики, тихо и непрерывно. Это были слёзы не боли, а облегчения.
Григорий Остапович сидел на грязном полу и постепенно понимал то, что ещё минуту назад показалось бы невозможным. Сивый знал девочку. До того как дверь заколотили свежими досками, волк, должно быть, пробирался внутрь и ложился рядом в самые холодные часы. Теперь проход закрыли, и зверь отправился за человеком. В ту минуту Григорию казалось, что именно Сивый оказался единственным существом, которому ребёнок по-настоящему доверял.
В старике поднималась тяжёлая ярость. Не горячая, не крикливая — та, что делает мысли удивительно ясными. Тот, кто прибил эти доски, рассчитывал на безмолвие леса. Он ошибся.
Григорий осветил пол, и в пыли блеснул небольшой предмет, выпавший из кармана куртки. Он поднял золотую заколку. Вещица была тяжёлой, дорогой, украшенной крошечным гербом — медведем, вставшим на задние лапы. На обратной стороне тонкой вязью было выгравировано: «Моей принцессе. От папы — с любовью».
Этот знак старик узнавал. Его печатали на рекламных щитах вдоль дороги и на пакетах с подарками, которые раздавали перед выборами. Герб принадлежал семье Романа Даниловича Гнатюка, главы местной администрации, человека, любившего говорить с трибун о верности дому и святости родительского долга.
Края заколки впились Григорию в ладонь.
— С любовью, значит, — произнёс он тихо. — Ну и любовь у тебя, Роман Данилович.
Возле перевёрнутого ящика он заметил тонкую папку, прикрытую куском мешковины. Внутри лежали листы с датами, короткими отметками о воде, еде и состоянии «объекта», а также несколько снимков. Под одной из записей стояла подпись врача частной клиники. Разбираться было некогда. Старик сунул папку в потайное отделение медицинской сумки, спрятал заколку в карман и наклонился к девочке.
Она почти ничего не весила. Он завернул её в одеяло, поднял на руки и почувствовал, насколько лёгким может стать ребёнок, которого долго морили голодом.
— Пойдём, дочка. Здесь ты больше не останешься.
Сивый спрыгнул с нар и первым направился к выходу. На пороге он обернулся к тёмной комнате, поднял шерсть на загривке и глухо зарычал, будто предупреждал невидимого врага, что добыча у него отнята.
Обратная дорога превратилась для Григория в бесконечное испытание. Ветер теперь бил в спину, но глубокий снег не отпускал ноги. Девочка была лёгкой, однако старик нёс не только её — вместе с маленьким телом на его плечи легла ответственность, от которой уже нельзя было отказаться. Несколько раз он останавливался, прижимая свёрток к груди, и слушал слабое дыхание.
Сивый постоянно возвращался. Касался носом его колена, заглядывал в лицо, снова бежал вперёд и прокладывал путь через сугробы.
Когда наконец показался тёмный силуэт дома, Григорий уже едва переставлял ноги. Он толкнул дверь плечом, вошёл в тепло и только чудом не опустился прямо на пол.
— Всё, приехали, — прохрипел он, укладывая девочку на диван. — Здесь печь. Здесь никто не заколотит дверь.
Ребёнок не отвечал. Её глаза метались по комнате: старый буфет, связки сушёных трав, закопчённые балки, лампа под абажуром. Даже тепло она воспринимала настороженно, словно новый дом мог оказаться ещё одной ловушкой.
Григорий вымыл руки хозяйственным мылом — привычка, пережившая и работу, и одиночество. Затем осторожно снял с девочки куртку. Чем дальше он осматривал её, тем сильнее сжимались его губы.
Под тонкой пижамой проступали рёбра. Живот впал, мышцы почти исчезли, на пятках и локтях появились первые следы долгого неподвижного лежания. Синяков не было: девочку, похоже, не избивали. С ней поступили иначе — почти перестали кормить, перестали выпускать и медленно отучали от самой мысли, что она кому-то нужна.
Пульс оставался слабым. Кожа была сухой, дыхание поверхностным. На шее Григорий обнаружил старый тонкий шрам, уходивший за ухо. Операцию сделали давно, но какую именно и по какому поводу, без обследования определить было невозможно.
— Попробуй сказать «а», — попросил он, показывая губами.
Девочка лишь смотрела на него, будто не понимала, чего хотят. Рот оставался плотно закрыт.
Старик растворил в тёплой воде немного мёда и поднёс кружку к её губам. Она начала пить жадно, захлёбываясь и стуча зубами о металл.
— Медленнее. По чуть-чуть, — уговаривал он, отводя кружку после нескольких глотков. — Сразу много нельзя.
Сивый подошёл к дивану. Девочка мгновенно потянулась к нему, обхватила огромную голову и зарылась пальцами в шерсть. Её дыхание стало ровнее. Волк положил морду ей на колени и замер, не сводя глаз со старика.
Григорий сел напротив. Перед ним находились двое, которых человеческий мир счёл лишними: дикий хищник и ребёнок в дорогой одежде. Они доверяли друг другу больше, чем людям.
Слухи о семье Гнатюка старик слышал и раньше. Несколько лет назад говорили, что его молодая жена Ярина родила девочку, но ребёнка почти никто не видел. Позже начали шептаться о тяжёлой болезни, о каком-то врождённом нарушении, затем разговоры исчезли. Ярина надолго уезжала лечить нервы, а Роман Данилович продолжал появляться на плакатах рядом со старшим сыном — успешным подростком от первого брака. Идеальная семья для публики выглядела безупречно. Неудобную дочь, похоже, вычеркнули из этой картины.
Григорий включил старый радиоприёмник, надеясь заполнить комнату обычными голосами. Сквозь помехи донеслась запись местных новостей. Диктор сообщил, что глава администрации открыл новый детский сад, а затем прозвучал сам Роман Гнатюк, уверенно рассуждавший о долге взрослых перед детьми.
Как Григорий позже узнал из папки, девочку звали Олесей. Сейчас она вздрогнула так сильно, будто её ударили. Она зажала уши, сжалась и начала мерно раскачиваться, не отрывая взгляда от радиоприёмника.
Григорий выдернул вилку из розетки.
Тишина вернулась, но страх не ушёл из глаз девочки.
— Всё, — твёрдо сказал он, укрывая её своей овчинной курткой. — Этот голос сюда не доберётся. Я рядом. Сивый рядом. Теперь мы заодно.
Он вышел на крыльцо за дровами и сразу заметил возле калитки узкие следы лыж. Их почти занесло свежим снегом, но они были совсем недавними. Кто-то стоял у забора и смотрел на освещённые окна, пока старик осматривал ребёнка.
Григорий Остапович долго всматривался в тёмный лес. Значит, тайна уже перестала быть тайной, а ночь только начиналась…
