— Правда, — тихо ответила она.
Мать вскрикнула так, будто в доме случилась смерть.
— Да что же это такое! Олесю мою словно подменили! Лучшие парни под окна ходят, а она выбрала сироту, хромого, без двора, без хозяйства! Что люди скажут? Как отцу в глаза смотреть?
На крик вошел Мирон Тарасович. Когда узнал, в чем дело, долго смотрел на дочь, словно не мог поверить. Гнев в нем боролся с растерянностью.
— Ты подумала, дочь? — спросил он наконец. — Кто он тебе? Хороший, может, парень, я не спорю. Но семью на чем держать? У него ни крепкого хозяйства, ни здоровья, ни надежной работы. Что ты в нем нашла?
Олеся подняла глаза. В них уже стояли слезы, но голос не дрогнул.
— Он добрый. Умный. Руки у него золотые. И он понимает меня так, как никто не понимал.
— Понимает! — горько усмехнулась мать. — Пониманием детей не прокормишь. Красивыми деревяшками печь не растопишь.
— Он работает. Делает вещи на продажу, чинит механизмы.
— Игрушки да ходики! — Катерина Семеновна всплеснула руками. — Это не судьба, а беда. Очнись, пока не поздно.
С того вечера разговоры повторялись почти каждый день. Родители то уговаривали ее по-хорошему, то сердились, то замолкали так тяжело, что Олеся чувствовала себя виноватой за каждый вдох. В доме, где раньше спорили о простых делах, теперь любое слово могло обернуться ссорой. Катерина Семеновна плакала не только от злости — ей и вправду казалось, что дочь сама несет себя в беду. Мирон Тарасович уходил во двор, долго возился у амбара, но Олеся видела: его молчание тоже полно тревоги. Из соседнего села вызвали Галину. Та приехала с маленьким сыном на руках и долго пыталась наставить сестру.
— Олесенька, посмотри на меня, — говорила она, покачивая ребенка. — У меня муж работящий, дом крепкий, жить можно. А ты что выбираешь? Нужду, пересуды, вечную обиду на людей.
— Ты не понимаешь, Галю, — отвечала Олеся, с трудом удерживая слезы. — Я не за достатком бегу. Мне нужно, чтобы рядом был человек, с которым душа не мерзнет.
— Душа, душа, — вздыхала Галина. — Поживешь подольше, узнаешь, как быстро душа просит хлеба, тепла и спокойного угла.
Но Олеся, прежде послушная и мягкая, впервые стала твердой. Она не спорила ради спора, не кричала, не хлопала дверьми. Просто на каждый новый довод отвечала одним и тем же внутренним знанием: Степан — ее выбор.
Иногда по ночам она все же плакала в подушку. Ей было больно ранить родителей, больно слышать, как мать называет любимого человека обузой, больно замечать, что отец будто стареет от каждого нового разговора. Но отказаться от Степана значило предать не только его — предать ту ясность в себе, которая редко дается человеку. Олеся чувствовала: если сейчас уступит, всю жизнь будет жить внешне правильно, но с пустым местом внутри.
Село тем временем кипело слухами. У колодца женщины качали головами. Одна уверяла, что девушку приворожили, другая говорила, что все дело в книжках и девичьей блажи, третья шептала, будто у покойной бабки Степана тоже были странности. Микола ходил мрачный и злой. Захар-гармонист, хоть и не сватался всерьез, тоже задевал Степана колкими словами, когда попадался случай. Никто из них не понимал, что насмешки били не только по Степану, но и по Олесе, потому что всякий злой смешок словно проверял ее любовь на прочность…
