Однажды Микола подстерег Степана на тропинке от реки. Встал поперек дороги, скрестил руки на груди и посмотрел так, будто перед ним был не человек, а досадная помеха.
— Ну что, мастер? — бросил он. — Думаешь, надолго она возле тебя задержится? Поиграется в жалость и вернется к нормальной жизни. А ты опять останешься со своими деревяшками.
Степан сжал челюсти. Он привык к обидным словам, но теперь каждое из них тревожило не за себя, а за Олесю. Что, если люди правы? Что, если он и вправду втягивает ее в судьбу, которой она не заслужила?
Сомнения подтачивали его не меньше чужих насмешек. Несколько раз он приходил на свидание с твердым решением закончить все, отпустить Олесю, пока не поздно. У старой мельницы, где ветер шевелил сухую траву, он однажды сказал:
— Тебе нельзя из-за меня рушить жизнь. Иди за того, кого родители выберут. У них дома, работа, уважение. А я что дам? Бедность да пересуды.
Олеся долго смотрела на него. В ее мягком лице появилась такая решимость, что Степан невольно замолчал.
— Ты думаешь, я не знаю, что такое достаток? Я в нем выросла. Но мне мало полного амбара, если рядом чужой человек. С тобой мне спокойно, Степане. Понимаешь? Не легко, не богато, не удобно для людей — спокойно. И если ты еще раз вздумаешь меня бросать из жалости ко мне, я сама за тобой пойду, пусть все смеются.
Он хотел возразить, но не смог. В ее голосе было больше силы, чем во всех его страхах.
— А если я не справлюсь? — спросил он позже, сидя у реки. — Если не смогу прокормить семью, если устанешь от моей бедности?
— Тогда будем справляться вместе, — ответила Олеся. — Я не барыня. Работы не боюсь. Главное — не отворачивайся от меня сам.
Развязка наступила в начале зимы. Катерина Семеновна, потеряв надежду переубедить дочь, объявила, что договорилась о смотринах с семьей учителя. В воскресенье Олеся должна будет выйти к гостям как положено, хочет она того или нет.
— Не пойду, — сказала Олеся.
— Пойдешь, — сорвалась мать. — Я за руку поведу, если придется. Не позволю тебе позорить семью.
Мирон Тарасович пытался говорить мягче. Поздним вечером, когда жена уже ушла за перегородку, он сел напротив дочери и долго молчал, разглядывая свои большие натруженные руки.
Он не был жестоким отцом. Все его слова рождались из страха, хотя звучали сурово. Мирон Тарасович помнил, сколько труда стоит поднять дом, сохранить скотину, вырастить детей, не дать семье скатиться в нужду. Он знал, как быстро бедность съедает ласку между людьми, если те не умеют держаться. Поэтому, глядя на Олесю, он видел не ее счастливые глаза, а будущие холода, пустые полки, чужие усмешки и собственное бессилие, если дочь однажды придет к нему сломленная…
