— Доченька, — наконец сказал он, — сердцу, может, и не прикажешь. Но жить одним сердцем трудно. Время такое, что никто не знает, что завтра будет с домом, с хозяйством, с нами всеми. Я не хочу, чтобы ты потом плакала у холодной печи и думала, что отец мог уберечь, да не уберег.
Олеся сжала край платка.
— А если я пойду за нелюбимого, разве плакать не буду? Разве крепкий двор заменит доброго человека?
Отец тяжело вздохнул. Он не находил ответа, потому что понимал: в словах дочери есть правда. Но страх за нее был сильнее.
В тот вечер, когда мать снова стала требовать согласия на смотрины, Олеся не выдержала. На улице уже мело, снег бил в лицо, но она выбежала из дома в легком пальто и побежала к пристройке Левчука. Степан открыл дверь и побледнел, увидев ее заплаканную, дрожащую. Он усадил ее к печи, растер ей озябшие пальцы, накинул на плечи старый теплый платок, оставшийся от матери.
— Что случилось? Кто тебя обидел?
Олеся рассказала все: о смотринах, о криках, о страхе, что ее заставят выйти за другого. Когда слезы немного отпустили, она подняла на него мокрые глаза.
— Давай поженимся. Без благословения. Уедем в большой поселок, распишемся в местном учреждении, а потом будь что будет.
Степан долго смотрел в огонь. Он понимал, какую тяжесть она готова взять на себя, и от этого ему было страшно. Но еще страшнее было увидеть, как ее ломают чужой волей.
— Нет, — сказал он тихо. — Убегать, как будто мы воры, не станем. Завтра я сам пойду к твоим родителям. Попрошу по-честному. Если не благословят, тогда будем решать. Но начать жизнь с бегства я не хочу…
