На следующий день Степан шел к дому Кравчуков так медленно, будто каждый шаг по дороге стал тяжелее обычного. На него смотрели из окон, у заборов, с крылец. Слухи о вчерашней ссоре уже успели облететь село, и людям было любопытно, осмелится ли хромой сирота переступить порог уважаемого хозяина. Степан чувствовал эти взгляды спиной, но не свернул.
У ворот он снял шапку. Мирон Тарасович вышел на крыльцо, за ним появилась Катерина Семеновна, бледная, напряженная. Олеся стояла в сенях, не решаясь подойти ближе.
Степан заметил, как у нее дрожат пальцы на косяке, и это помогло ему удержаться. Он шел сюда не за тем, чтобы доказать селу свою смелость. Он пришел, потому что любил эту девушку и понимал: если ее увезти тайком, на сердце у нее навсегда останется тяжелый камень. Ему самому хотелось войти в ее жизнь бедным, но честным, без кражи родительского благословения, без ночной погони и обиды, которую потом невозможно будет смыть.
— Мирон Тарасович, Катерина Семеновна, — начал Степан, и голос его сначала был глухим, но потом окреп. — Я знаю, что по вашим меркам не пара Олесе. У меня нет ни богатого двора, ни крепкого здоровья, ни рода, которым можно гордиться. Но я люблю вашу дочь. И если она станет моей женой, я жизнь положу, чтобы ей не пришлось пожалеть. Я пришел просить благословения. А если не дадите — мы все равно будем вместе, потому что любим друг друга. Только я не хочу входить в вашу семью обманом и бегством.
Катерина Семеновна заплакала сразу, закрыв лицо концом платка. Мирон Тарасович долго молчал. Он смотрел на парня, который стоял перед ним неловко, с больной ногой, в бедной одежде, но не просил милости, не унижался, не прятал глаз. В этом стоянии было достоинство, которого хозяин не ожидал увидеть.
— В избу заходи, — сказал он наконец. — На пороге такие разговоры не ведут.
Степан вошел. Ему указали место за столом. Мирон Тарасович сел напротив.
— Рассказывай о себе, — потребовал он. — Не то, что люди болтают. Сам расскажи.
И Степан рассказал. О ранней сиротской доле, о болезни, о пристройке у тетки, о старом Назаре, который научил держать резец, о часах и механизмах, о мечте когда-нибудь открыть мастерскую. Говорил без жалоб, без украшений, и именно это действовало сильнее всяких обещаний. Мирон Тарасович слушал, не перебивая. Катерина Семеновна время от времени всхлипывала, но уже тише.
Потом отец повернулся к Олесе.
— Ты понимаешь, на что идешь?
— Понимаю, папа.
— Не завтра, не через неделю, а всю жизнь?
— Всю жизнь, — ответила она.
Он прикрыл глаза, словно внутри него что-то окончательно треснуло и уступило.
— Что ж, дочь. Тебе жить. Я больше не стану ломать твою волю. Благословляю вас. Только ты, Степан, помни: слово свое дал — держи. Счастье ее теперь и на твоей совести.
— Держать буду, — сказал Степан. — Не подведу.
Катерина Семеновна не смирилась сразу, но спорить с мужем не стала. Свадьбу сыграли в начале 1930 года скромно. Не было того размаха, о котором мать мечтала для младшей дочери. Многие соседи не пришли, придумав дела. Пелагея Саввична с Миколой отказались демонстративно. Захар-гармонист все же появился, с горечью сказал, что выбора Олеси не понимает, но зла молодым не желает, и сыграл несколько наигрышей, чтобы в избе стало хоть немного легче дышать.
После свадьбы молодые перебрались в старую избенку, доставшуюся Степану от тетки Параски, неожиданно решившей отдать племяннику ветхий дом. Может, смягчилась, может, польстилась на родство с Кравчуками, но дом переписала. Соседи смотрели, как Олеся переносит узлы и посуду в бедное жилье, и качали головами. Кто-то жалел ее вслух, кто-то шептал, что гордая красавица сама напросилась, кто-то уже представлял, как она вернется в родительскую избу с покаянными слезами. В их взглядах звучал приговор: долго не выдержит…
