Первое время оказалось тяжелее, чем Олеся могла представить в родительском доме. Крыша текла в двух местах, печь дымила, окна пропускали ветер, половицы скрипели, хозяйства почти не было. В первый же месяц она поняла, что бедность состоит не из одного большого несчастья, а из множества мелких уколов: нет сухих дров, порвалась единственная теплая юбка, нужно занять соли, а занимать стыдно, у печи опять сажа, а сил к вечеру уже не остается. Степан брался за любую работу: чинил инвентарь, поправлял заборы, резал на заказ простые вещи, возился с часами и машинками, когда их приносили. Но заработок выходил неровный. Иногда деньги появлялись, иногда приходилось считать каждую горсть крупы.
Олеся, привыкшая к полной кладовой, училась новой жизни без жалоб. Она перешивала старые вещи, варила густую похлебку из того, что было под рукой, сушила травы, старалась сделать бедный дом чистым и теплым. Когда в селе окончательно организовали общее хозяйство, ее взяли в контору: сказались курсы счетоводов, на которые она прежде ездила. Небольшая, но постоянная выплата помогла им удержаться.
Зима выдалась лютая. Ветер бил в стены, печь чадила, от сырости на углах темнели пятна. Они берегли дрова, донашивали старое, ели картошку, капусту, иногда кашу. Олеся держалась бодро, но однажды в феврале, когда ночью метель завыла так, будто хотела снести крышу, печь снова задымила, и холод полез под одеяло, она не выдержала. Сидя на кровати, закутанная в старое теткино покрывало, Олеся вдруг заплакала.
Степан испугался.
— Олесенька, что с тобой?
— Холодно, — выговорила она сквозь слезы. — И страшно. Может, мама была права? Может, я ошиблась?
Он притянул ее к себе, молча согревая ладонями ее плечи. Внутри у него что-то болезненно сжалось: вот оно, то самое, чего он боялся.
— Прости, — сказал он глухо. — Не такой жизни я тебе желал. Может, правда, не надо было мне соглашаться. Ты могла бы жить в теплом доме, без этой нужды.
Олеся вытерла лицо, подняла голову.
— Не говори так. Я не о тебе жалею. Просто устала и испугалась. Весна придет — легче станет. А с тобой мне все равно лучше, чем без тебя в самом богатом доме. Только пообещай, что мы не отпустим друг друга.
— Обещаю, — ответил Степан. — Завтра печь разберу. Найду, где дымит. И работу найду лучше. Не сразу, но найду.
Наутро, несмотря на метель, он взялся за печь. Разобрал часть кладки, сверился со старой книгой, оставшейся от Назара, переложил все так аккуратно, что вечером в избе впервые за долгое время стало тепло без едкого дыма. Олеся сидела у огня, держала руки над жаром и смотрела на мужа с тихой благодарностью.
В тот вечер они ели простую картошку с капустой, но Олесе казалось, что в доме появился не просто жар, а уверенность. Степан не произносил громких речей, не клялся в невозможном. Он видел беду — и делал то, что мог сделать. Именно это, больше любых красивых слов, возвращало ей силы. Она поняла: их жизнь, может быть, долго не станет легкой, но рядом с этим человеком трудности не превращаются в безвыходность.
Село продолжало ждать, когда их брак развалится. Одни говорили, что Олеся вернется к родителям через год. Другие пророчили, что нужда быстро вытравит любовь. Но проходили месяцы, затем годы. Новый порядок в деревне утверждался трудно, с тревогами, с потерями, со страхом перед завтрашним днем. Семью Кравчуков коснулось это не так страшно, как могло бы: Мирон Тарасович, поняв, куда все идет, одним из первых записался в общее хозяйство, сдал лошадей и часть инвентаря, сохранив семью от худшего. А Степан с Олесей, у которых и отбирать было почти нечего, пережили этот перелом без громких потерь, хотя бедность никуда не исчезала.
Они не были сторонними наблюдателями этих перемен. Олеся ежедневно видела в конторе усталые лица людей, которые приносили заявления, спорили, пытались понять новые правила. Степан чинил общий инвентарь, принимал заказы от тех, кто еще вчера смотрел на него свысока. Вокруг рушились прежние мерки достатка, и странным образом именно их бедный дом, начавшийся почти с нуля, оказался менее уязвимым. У них было мало вещей, зато уже была привычка держаться друг за друга.
Но в Степане открылось качество, которого в нем раньше не замечали: он умел не только терпеть, но и искать дорогу. В середине тридцатых в ближайшем большом поселке появилась ремесленная артель. Она принимала заказы на мебель, резные рамы, шкатулки, предметы быта для учреждений и продажи. О ней Степан узнал случайно от приезжего работника, который увидел у него во дворе несколько фигурок.
— У тебя настоящий талант, — сказал тот, вертя в руках резную птицу. — Съезди в артель. Им такие мастера нужны.
Степан сначала не поверил. Слишком уж часто жизнь учила его не ждать подарков. Он несколько вечеров перекладывал свои изделия с места на место, находил в них недостатки, говорил, что в артели над ним только посмеются. Олеся слушала, а потом молча ставила перед ним очередную шкатулку или фигурку, будто напоминала: вот доказательство, его можно держать в руках. Она заняла у Галины немного денег на дорогу, не вдаваясь в подробности, и сама собрала мужу лучшие работы. Степан уехал рано утром, с узлом в руках и тревогой в груди…
