Поездка стала поворотной. Председатель артели долго рассматривал шкатулки, наличники, фигурки, проводил пальцем по резьбе, прищуривался, проверяя чистоту линий. Наконец поднял глаза.
— Где учились?
— У старого столяра в детстве немного. Дальше сам, по книгам.
— Самоучка? — удивился тот. — Редко такие самоучки попадаются. Будем давать вам заказы. Не пропадать же такому мастерству.
Степан вернулся домой поздно, усталый, но с таким выражением лица, что Олеся все поняла еще до слов. Первые серьезные деньги он положил на стол осторожно, будто боялся, что они исчезнут.
— Начало есть, — сказал он. — Теперь, может, легче будет.
Сотрудничество с артелью принесло устойчивый заработок. Степан продолжал чинить механизмы, но теперь его работа уже не считалась случайной подработкой хромого парня. К нему начали обращаться из соседних сел. Сначала осторожно, потом с уважением. Люди все чаще говорили не «хромой Степан», а «мастер Левчук». Для Олеси каждое такое слово было тихой победой.
Сам Степан принимал уважение осторожно. Он не умел сразу расправить плечи, когда его хвалили; слишком много лет любое внимание означало опасность насмешки. Но дома, оставаясь с Олесей наедине, иногда тихо рассказывал, кто приходил, что заказали, какой ученик впервые сделал ровный узор. И в эти минуты она видела: признание нужно ему не ради славы, а ради внутреннего подтверждения, что он не зря терпел и не зря работал.
Она не показывала этого открыто, но всякий раз, когда кто-то стучал в дверь и спрашивал не «где тут хромой», а «дома ли мастер», у нее внутри теплело. Не от тщеславия — от справедливости. Слишком долго Степана определяли одним словом, словно человек может поместиться в чужую насмешливую кличку. Теперь это слово отступало. На его место приходили другие: умелец, наставник, хозяин, отец. И Олеся берегла эти перемены, как берегут первые ростки после тяжелой зимы.
В 1931 году у них родился сын. Назвали Остапом — в честь отца Степана, которого тот почти не помнил, но память о котором хранил как единственную ниточку к своему роду. Беременность далась Олесе тяжело. Сначала ее мучила тошнота, потом слабость и давление. Медицинская работница, приезжавшая из поселка, велела больше лежать, но как лежать, если дом, работа в конторе, хозяйство?
Роды начались раньше срока, в распутицу. Дороги развезло так, что колеса вязли по ступицы. Степан не растерялся: выпросил у соседа телегу с крепкой лошадью, укутал Олесю и повез в больницу. Дорога казалась бесконечной. Он держал жену за руку, слушал ее прерывистое дыхание и впервые за много лет молился — не словами даже, а всем напряженным телом: только бы успеть, только бы она и ребенок остались живы.
В больнице его не пустили дальше дверей. Он ходил по коридору, опираясь на палку, и каждый крик из-за стены резал его до сердца. Когда наконец раздался слабый детский плач, Степан остановился, будто не сразу понял, что это значит. Потом вышла уставшая, но улыбающаяся акушерка.
— Живы оба. Сын.
Степан отвернулся к окну, но слезы все равно потекли по лицу. Он не стыдился их: в тот миг весь мир сузился до Олеси и крошечного сына, которого он еще даже не видел.
Когда ему разрешили войти, Олеся лежала бледная, измученная, но живая. Она повернула голову, попыталась улыбнуться. В свертке рядом шевельнулся ребенок, сморщенный, красный, удивительно маленький. Степан наклонился, боясь дышать слишком громко. Ему казалось невероятным, что у человека, которого в детстве называли лишним, теперь есть сын, продолжение, родная кровь. Это чувство не сделало его гордым; наоборот, наполнило такой ответственностью, что плечи словно стали шире.
Катерина Семеновна, узнав о внуке, пришла в больницу с пеленками и гостинцами. Долго стояла у двери палаты, собираясь с духом. Гордость за эти месяцы не исчезла, но материнская тоска оказалась сильнее…
