Годы шли, принося и радость, и тревоги. В 1933 году родилась Даринка, в 1936-м — младший сын Петрик. Олеся становилась опытной матерью: уже не пугалась каждого детского плача так, как с первенцем, но сердце ее все равно вздрагивало от любой болезни. Степан был рядом во всем. Он не считал заботу о детях женским делом, как говорили многие. Мог укачать, накормить, починить игрушку, объяснить старшему, как держать нож, чтобы не порезаться.
Одно испытание особенно запомнилось семье. Когда Даринке было около трех лет, девочка тяжело заболела. Температура держалась несколько дней, лицо горело, дыхание стало частым, пугающим. Домашние средства не помогали. Степан и Олеся отвезли дочь в больницу. Врач сказал: воспаление легких, нужно долгое лечение.
Олеся разрывалась между больной дочерью в поселке и двумя мальчиками дома. Она почти не спала, ездила туда и обратно, возвращалась с пустыми глазами, в которых держался один страх. В больничной палате она сидела у кровати Даринки, считала каждый вдох, а дома мысленно слышала, как Остап просит ужин, как Петрик плачет без матери. Степан взял на себя дом, детей, работу, но перед женой старался не показывать собственной тревоги. Ночами, когда мальчики засыпали, он садился у окна и долго смотрел в темноту, сжимая пальцы так крепко, что белели костяшки.
— Держись, — говорил он, когда она приезжала за чистыми вещами. — Даринка у нас упрямая. Выкарабкается. Я верю.
Через три недели девочку выписали. Она похудела, ослабла, но улыбнулась, увидев родной двор. Степан поднял ее на руки и прижал к груди так крепко, будто возвращал из самой темной дали.
К концу тридцатых Левчуков уже не называли бедняками. Дом они перестроили и расширили. Во дворе появилась аккуратная мастерская, пахнущая стружкой, клеем и свежим деревом. Наличники на окнах Степан вырезал сам: не просто украшение, а целую историю из листьев, птиц, солнечных завитков. На них приходили смотреть из соседних мест. Олеся заложила сад, о котором мечтала еще девчонкой: яблони, вишни, кусты смородины. Не южная сказка из книг, но живое, свое цветение.
Артель стала поручать Степану не только работу, но и обучение молодых. И тут выяснилось, что он умеет быть наставником. Не крикливым, не надменным, а терпеливым. Он особенно бережно относился к тем, кто сам в себе сомневался. Среди первых учеников оказался младший сын Пелагеи Саввичны — Сашко, застенчивый мальчишка с заиканием. Степан не торопил его, не смеялся, не давил. Давал простые задания, хвалил за точность, учил слушать дерево.
Однажды Пелагея Саввична пришла к Левчукам и, смущенно теребя край платка, сказала:
— Спасибо тебе, Степан Остапович. Сашко мой после твоих уроков будто расправился. Раньше слова лишнего боялся, а теперь в руках дело держит.
Для нее, когда-то первой сплетницы, эти слова давались нелегко. Но для Степана они значили много. Село медленно, неохотно, но меняло взгляд на него. Не насмешка исчезла разом — нет, старые привычки долго живут в людях. Но рядом с прежними шепотками все чаще звучало уважение.
И все же главным было не это. Главным оставалась их семья. Дети росли в доме, где отец и мать могли устать, поспорить, замолчать от забот, но никогда не унижали друг друга. Степан, которому в детстве так не хватило ласки, оказался удивительно нежным отцом. Олеся, когда-то пошедшая против родительской воли, не растеряла мягкости, но ее мягкость стала прочной, как гибкая ветка, выдерживающая снег.
Иногда, глядя на детей, Степан словно видел маленького себя — того мальчика, который боялся заплакать вслух, чтобы не рассердить тетку. Он не давал этому прошлому ожесточить себя. Наоборот, вся недополученная нежность будто вышла к детям: в том, как он слушал их сбивчивые рассказы, как не смеялся над страхами, как терпеливо объяснял одно и то же, пока у ребенка не получалось. Олеся понимала это без слов и любила его за такую тихую победу над собственной болью.
А потом пришел июнь 1941 года, и мир снова разломился. Началась большая война. Остапу было десять. Степана на фронт не взяли: больная нога, всю жизнь бывшая поводом для обид, теперь стала причиной негодности к строевой службе. Ему было горько от этого почти так же, как когда-то от насмешек. Казалось, судьба снова поставила его в стороне от других мужчин. Но покоя не было никому…
