Председатель общего хозяйства быстро нашел для Степана дело. Почти всех крепких механизаторов и мастеров забрали, техника ломалась, инвентарь изнашивался, а урожай нужно было убирать для фронта. Степана поставили в мастерскую. День и ночь он латал плуги, косилки, телеги, детали, которые давно пора было заменить, но заменить было нечем. От его рук зависело, выйдет ли техника в поле, успеют ли женщины и подростки собрать хлеб.
Олеся тоже работала на износ. Днем — контора общего хозяйства, учет, сдача продуктов, бесконечные списки и нормы. Вечером — дети, дом, огород, теплые вещи для солдат, узелки с посылками. Остап, несмотря на детский возраст, уже помогал в поле, как многие подростки. Даринка и Петрик рано научились не просить лишнего.
Голодные годы тянулись тяжело. Хлеб пекли с примесью травы и картофельных очисток. Иногда на столе у Левчуков стояла одна жидкая похлебка да несколько вареных картофелин. Олеся ухитрялась делить еду так, чтобы детям досталось больше, а сама потом допивала остывший отвар. Степан замечал, но не всегда мог возразить: он тоже отдавал свою долю сыновьям и дочери.
В доме изменились даже звуки. Дети реже смеялись за столом, ложки тише стукали о миски, вечером не зажигали лампу без нужды, чтобы беречь керосин. Олеся латала одежду при тусклом свете, Степан приносил из мастерской руки, пахнущие железом, смазкой и холодом. Они почти не говорили о страхе вслух, потому что стоило произнести его, и он занял бы всю избу. Вместо этого спрашивали друг друга: сколько осталось дров, кому завтра идти в поле, что передать соседям, как согреть детей.
Самой страшной была зима 1942–1943 годов. Сводки приносили мало утешения, в село все чаще приходили похоронные извещения. У Олеси на фронт ушел старший брат Роман. Писал редко, письма шли долго, и Катерина Семеновна изводилась ожиданием. Каждый стук в дверь заставлял ее бледнеть.
Однажды похоронка пришла в соседний двор — к Марфе Мельник, оставшейся с детьми. Степан, узнав, сразу пошел к ней. Наколол дров, починил крышу, поправил двери, хотя у самого работы было невпроворот. Вечером он вернулся едва живой, с серым лицом, хромота стала заметнее от усталости. Олеся сняла с него мокрую от снега одежду и тихо сказала:
— Степане, ты себя совсем не бережешь. У нас тоже трое, да я одна не железная.
Он сел у печи, потер ладонью больную ногу.
— Как не помочь? У них мужика больше нет. Война ведь не только там, где стреляют. Здесь тоже свой труд, своя беда. Каждый должен делать то, что может.
Олеся промолчала. Она знала: таким он был всегда. Именно это она увидела в нем когда-то, когда все остальные видели лишь хромоту.
В 1943 году беда пришла и в их родной дом. Извещение о гибели Романа принес почтальон. Он погиб в одном из тяжелых летних боев, далеко от села. Катерина Семеновна, прочитав строки, осела на лавку и словно постарела за один миг. В доме Кравчуков стало так тихо, будто все звуки ушли вслед за сыном. Мирон Тарасович держался прямо, но за ночь у него будто прибавилось седины. Несколько месяцев Катерина Семеновна почти не вставала. Олеся оставляла работу, насколько могла, ухаживала за матерью, сидела рядом ночами, слушала ее тихие причитания. Степан взял на себя часть забот у Кравчуков: чинил изгородь, помогал Мирону Тарасовичу по хозяйству, приносил дрова.
Однажды старик остановился у двора, где зять поправлял покосившуюся калитку, и сказал:
— Спасибо тебе, Степан. Не ошибся я тогда, что благословил. Думал, дочь в беду отдаю, а вышло — сына приобрел. Пусть не по крови, зато по делу.
Степан опустил глаза, чтобы скрыть, как сильно эти слова его тронули. Никакая грамота, никакая похвала чужих людей не могла сравниться с признанием того, кто когда-то сомневался в нем больше всех.
Когда в мае 1945 года пришла весть о победе, село высыпало на улицу. Люди плакали, смеялись, обнимались, вспоминали тех, кто не вернулся. Олеся и Степан стояли в толпе, держа детей за руки. Небо было высоким и мирным, и от этой мирности даже страшно становилось — слишком долго его ждали.
В тот день никто не умел радоваться просто. Смех сразу переходил в плач, объятия — в воспоминания, песни обрывались на именах тех, кто не дошел. Олеся думала о Романе и держала Петрика крепче обычного. Степан смотрел на людей вокруг и понимал: каждый здесь несет невидимый список потерь. Но вместе с этим списком у них оставалось право жить дальше, растить детей, чинить дома, сеять, строить, ждать яблоневого цвета.
— Дожили, Олесенька, — сказал Степан, прижимая жену к себе.
Он произнес это почти шепотом, но Олеся услышала в его голосе все годы ожидания, все ночи без сна, весь страх за детей и за тех, кто ушел далеко.
— Дожили, — ответила она. — Теперь бы научиться жить без страха…
