Послевоенные годы не стали легкими сразу. Не хватало всего: досок, ткани, муки, сил. Но в воздухе появилась новая тишина — без сводок, без ожидания похоронок, без ночного страха за тех, кто далеко. Люди по-прежнему вставали до рассвета, работали до темноты, считали запасы, берегли каждую мелочь, но теперь даже усталость казалась другой: она не падала камнем, а ложилась на плечи как цена за будущий день. Артель, где работал Степан, начала получать заказы на мебель и резные детали для восстанавливающихся зданий, учреждений, домов. Его мастерство оказалось нужным как никогда. Он работал много, иногда до боли в пальцах, но теперь в этой усталости было не отчаяние, а движение вперед.
Соседи все чаще заходили к Левчукам за советом. Кто-то просил починить часы, кто-то спрашивал, как укрепить крышу, кто-то просто садился у мастерской поговорить. Степан никому не отказывал, если мог помочь. Пелагея Саввична, прежде столько наговорившая за спиной Олеси, с годами смягчилась. Ее Микола давно женился на другой, обзавелся детьми, прошел через войну и вернулся уже совсем иным человеком. Однажды он признался матери, что теперь понимает: Олеся выбирала не бедность, а того, с кем можно прожить настоящую жизнь.
Дети подрастали. Остап унаследовал отцовские руки и терпение, часами мог стоять у верстака, забывая о времени. Даринка тянулась к книгам и мечтала учить детей. Петрик рос веселым, озорным, умел рассмешить даже усталого отца. Дом Левчуков стал крепким, светлым, полным голосов, запаха хлеба, стружки, яблоневого цвета весной.
Но одно испытание коснулось семьи еще до самой победы, когда Остапу было четырнадцать. Подростковая гордость бывает хрупкой: вчера мальчик еще безусловно любил отца, не задумываясь о чужих словах, а сегодня вдруг стал видеть его глазами сверстников. В школе одноклассник, потерявший отца на фронте, в запале бросил злую фразу:
— Твой-то отец что? Хромой. Его и воевать не взяли. Чему он тебя научит?
Слова ударили по подростковой гордости. Остап пришел домой мрачный, заперся в комнате и не хотел говорить даже с матерью. Олеся тревожилась, но не торопила. Вечером вернулся Степан, заметил сына, сел рядом.
— Что случилось?
Остап долго молчал, потом выговорил:
— Почему ты не был на фронте, как другие? В школе говорят… говорят, что ты калека.
Степан почувствовал, как старое детское унижение, давно вроде бы зарубцевавшееся, снова поднялось внутри. Но перед ним сидел не обидчик, а сын — растерянный, раненый чужой болью.
Олеся стояла в дверях и не вмешивалась. Ей хотелось защитить мужа, сказать сыну, сколько ночей его отец провел в мастерской ради общего дела, сколько чужих крыш починил, сколько раз возвращался без сил. Но она понимала: этот разговор должен пройти между ними. Степан не нуждался в том, чтобы она оправдывала его перед собственным сыном. Ему нужно было самому показать Остапу, что достоинство не кричит о себе…
