Степану Левчуку было двадцать. Детство обошлось с ним так сурово, будто заранее решило проверить, сколько боли может вынести один человек. Отца, Остапа, он почти не помнил: тот погиб на лесных работах, когда мальчику было четыре года. Мать вскоре заболела чахоткой, долго кашляла за печкой, таяла на глазах и умерла, не дожив до спокойных лет. В памяти Степана от нее сохранились обрывки: запах печеного хлеба от рук, тихая песня над колыбелью, темное утро, когда соседки в черных платках вынесли из избы длинный сверток, накрытый холстиной, а кто-то крепко держал мальчика за плечи и не позволял подойти.
После смерти матери его взяла к себе тетка Параска, дальняя родственница. Не из большой любви — скорее потому, что бросить сироту на глазах у всех было стыдно. Женщина жила одна, была скупой на ласку и быстро дала понять мальчику, что его присутствие в доме — не радость, а обязанность. Она кормила, одевала, не оставляла зимой без угла, но теплого слова у нее почти не находилось. Степан рано научился угадывать настроение взрослых по шагам и по тому, как тетка ставила на стол миску.
Параска не была злодейкой. Она просто сама прожила жизнь сухую, тяжелую, без избытка нежности, и не знала, как дать ребенку то, чего не имела. Если Степан заболевал, она приносила отвар, поправляла одеяло, но делала это с таким видом, будто выполняет неприятную повинность. Если он плакал по ночам, она сердито шептала через стену, чтобы не будил. Мальчик быстро понял: тоску по матери лучше прятать в подушку, а благодарность за кусок хлеба показывать работой.
Когда ему исполнилось семь, пришла болезнь. Сначала жар, такой сильный, что стены избы плыли перед глазами; потом ломота, мутный сон, мокрая рубаха на худеньком теле. Однажды утром он попытался подняться и не смог: правая нога лежала чужая, непослушная, будто не его. Параска перепугалась, запрягла телегу и повезла мальчика в больницу при большом поселке. Медик, осмотрев ребенка, произнес тяжелое слово, от которого тетка побледнела и долго крестилась в сенях. Недуг отступил не сразу. Степан лежал в палате, пил горькие лекарства, по ночам слушал чужие стоны и плакал беззвучно, чтобы никто не услышал. Тетка навещала редко: дорога дальняя, хозяйство дома, да и лаской она не умела удерживать чужой страх.
Самым страшным было не лекарство и не жар, а ощущение, что с ним произошло что-то непоправимое, а объяснить никто толком не может. Врач говорил коротко, тетка слушала через силу, а Степан ловил отдельные слова и понимал лишь одно: прежним он уже не станет. Когда его впервые поставили на ноги после болезни, мальчик вцепился в край кровати, сделал шаг и едва не упал. Стыд от собственной беспомощности обжег сильнее боли. В тот день он впервые упрямо решил, что если нога не слушается, он заставит слушаться хотя бы руки.
Он выжил, но болезнь забрала у него ровную походку. Правая нога осталась слабой, будто всегда немного отставала от тела. С годами Степан научился ступать осторожно, переносить вес иначе, скрывать хромоту, насколько можно. Но в детстве это было невозможно спрятать…
