Олеся знала его с детства, как знают в маленьком селе каждого: по походке, по дому, по чужим рассказам. Она помнила худого мальчика, за которым бегали сверстники, передразнивая шаг. Тогда ей было его жаль, но она не решалась заступиться: сама боялась стать предметом смеха. Эта детская жалость не исчезла, только ушла глубже, туда, где складываются самые тихие и прочные чувства. Но по-настоящему она увидела Степана осенью 1928 года, когда отец велел отнести ему старые семейные часы.
Часы принадлежали еще прадеду. На циферблате сохранились стертые инициалы, выгравированные так давно, что даже Мирон Тарасович говорил о них вполголоса. Катерина Семеновна берегла часы как святыню: в трудные времена люди особенно крепко держатся за вещи, напоминающие, что у семьи есть корни. Но механизм молчал уже несколько лет. В большом поселке мастер развел руками: детали редкие, проще поставить новый ход, но тогда исчезнет вся ценность. Кто-то посоветовал Левчука: мол, хромой парень с механизмами чудеса делает.
Катерина Семеновна поморщилась. Ей казалось неловким посылать дочь к бедному сироте, да еще к парню. Но другого выхода не было. Олеся завернула часы в полотенце и пошла к пристройке, где жил Степан. День стоял теплый, сентябрьский, березовые листья только начинали желтеть. Девушка несла тяжелый сверток на руках и сама не понимала, почему немного волнуется.
Степан открыл не сразу. Когда дверь скрипнула, Олеся впервые посмотрела ему прямо в лицо — не мельком, не издалека, не как на человека из общих разговоров. Темные глаза его были внимательные, глубокие, и в них не было ни деревенской лихости, ни пустого самодовольства, к которым она привыкла у многих парней. Степан смутился, отступил, пригласил войти и показал на верстак.
Его жилье было бедным: печь, стол, кровать, полка с книгами, несколько табуретов. Но бедность отступала перед порядком. Инструменты лежали на своих местах. На полке стояли маленькие деревянные фигурки — птицы, звери, лошадки, будто выхваченные из живого движения. Особенно Олесю поразил олень с гордо поднятой головой. В тонкой резьбе чувствовалась такая наблюдательность, что казалось: еще миг — и он переступит копытцем по доске.
Олеся вдруг ощутила неловкость за все то равнодушие, с которым прежде проходила мимо этой двери. Здесь, в тесной комнате, не было ни богатства, ни показной силы, но каждая вещь говорила о человеке, привыкшем добиваться красоты из малого. Пол был выскоблен добела, на подоконнике стояла жестяная банка с заточенными карандашами, возле стены — аккуратно сложенные дощечки. Даже старый потрескавшийся табурет был починен так тщательно, будто хозяин не терпел небрежности ни в чем.
Степан, заметив ее взгляд, словно приготовился к привычному смущению: сейчас, наверное, она увидит бедность, пожалеет, поспешит уйти. Но Олеся не торопилась. Она смотрела на стружки, на книги, на тонкие линии резьбы, и в ее лице не было ни брезгливости, ни жалости. Для него это молчание оказалось важнее похвалы. Впервые его бедная комната не стала доказательством его никчемности — она открылась перед другим человеком как место труда, терпения и скрытой красоты…
