— Почему именно оленя вырезали? — спросила Олеся, снова посмотрев на фигурку. — Просто захотелось?
Степан замедлил движение, будто не ожидал, что ее интересует не только сама вещь, но и то, что за ней стоит.
— Видел однажды на опушке, ранним утром, — ответил он. — Стоял в тумане, голову держал высоко. Такой спокойный был, будто весь лес ему родной и бояться некого. Запомнился. Захотелось оставить в дереве, чтобы не ушло.
Олеся слушала, и ей казалось странным, что этот парень, которого в селе называли убогим, видел мир точнее и тоньше многих здоровых, громких, уверенных в себе людей. Когда она спохватилась, за окном уже потемнело. Домой пришлось идти почти бегом, чтобы мать не начала тревожиться.
— Спасибо, что приняли, — сказала она у двери. — Я не думала, что задержусь так надолго.
— Это вам спасибо, — тихо ответил Степан. — Давно со мной так не разговаривали.
После того дня Олеся стала находить поводы пройти мимо его пристройки. То книгу попросит, то спросит о часах, то задержится у колодца, когда видит его неподалеку. Степан тоже начал чаще появляться там, где могла оказаться она: у лавки, на берегу реки, возле старой мельницы, по дороге к лугу. Сначала это были случайные встречи, затем — уже не совсем случайные, а потом и вовсе тайные свидания, короткие, украденные у чужих глаз.
Они встречались у старой мельницы за селом, в роще у реки, иногда на тропинке, где вечером пахло влажной травой. Олеся рассказывала о том, что хотела бы учиться дальше, разбираться в земле, в садах, в урожае, чтобы новое общее хозяйство, если уж ему суждено быть, не стало только приказом сверху, а принесло людям толк. Она мечтала, чтобы возле домов цвели сады, чтобы дети росли не в постоянной нужде, чтобы семья была большой и дружной.
Степан слушал ее так внимательно, что Олеся впервые почувствовала: ее слова не летят мимо. Потом он говорил о книгах, о механизмах, о том, как устроены часы, почему дерево любит терпение, как можно было бы открыть мастерскую, будь хоть немного средств и уверенности. Он не хвастался, не бросал громких обещаний. Но в его тихих словах жила такая сосредоточенная сила, что рядом с ним Олесе становилось спокойно…
