Адвокаты, к которым Лариса всё-таки обратилась, быстро вынесли ей сухой и неприятный вывод: спорить почти не с чем. Документы составлены аккуратно, условия понятны, пожизненное проживание родителей защищено, но право распоряжаться домом принадлежит уже не ей. Скандалы ещё гремели несколько недель, потом устали сами от себя.
Павел Андреевич и Лариса остались жить в доме. Оксана не собиралась выталкивать отца на улицу, а договор и без того гарантировал им крышу над головой. Только теперь дом перестал быть Ларисиной сценой, на которой она могла бесконечно разыгрывать жертву и хозяйку одновременно.
«Лунный ключ» без чужих переводов быстро потерял мистический блеск. Космические обещания звучали всё так же сладко, но счета требовали обычных денег. Великое изобилие почему-то не пришло, денежные каналы пересохли, а от прежнего сияния остались замусоленные карты, полутёмная комнатка и просроченные квитанции.
Через три месяца Злата удалила блог. Потом устроилась менеджером в рекламное агентство. Однажды поздно вечером она прислала Оксане короткое сообщение: «Куда всё уходило?»
Оксана открыла старую выписку, сделала скрин и отправила без комментариев. Злата долго была в сети, но ничего не написала. После этого она ни разу не попросила денег, даже намёком.
Тётя София оказалась точнее любого семейного радио. Она пересказала увиденное всем, кто прежде звонил Оксане с обвинениями, и к удивлению самой Оксаны, звонки прекратились почти сразу. Осуждение держалось только до первой встречи с цифрами.
Павел Андреевич иногда звонил дочери из машины. Всегда тихо, будто боялся, что дома стены донесут каждое слово. Оксана брала трубку. Они говорили недолго: о Назаре, о погоде, о самочувствии. Большого примирения не произошло, но тонкая нитка между ними не оборвалась.
Вера помогала первые две самые трудные недели, пока Оксана училась поднимать сына одной рукой и дышать так, чтобы не резало в груди. Потом она уехала на другой заказ, но связь не пропала. На праздники Назару приходили открытки с аккуратной подписью: «От тёти Веры, которая качала тебя на руках».
Мирон Несторович вскоре продал свой старый дом и снял квартиру в десяти минутах от Оксаны. Каждое воскресенье он приходил на обед, снимал ботинки в прихожей и неизменно водружал толстую папку на обувную полку.
— Пусть полежит, — басил он, проходя на кухню.
Папка лежала, как домашний оберег от забывчивости. Но забывать больше было некому.
