Потом поступила на экономический факультет местного университета, выбив себе место без родительских вливаний.
— Значит, бухгалтером будешь? — спросила Лариса как-то за чаем, помешивая ложечкой так, будто уже заранее скучала.
— Не совсем. Финансовый контроль, анализ рисков, управление потоками.
— Всё равно цифры. Заодно Златкины отчёты когда-нибудь посмотришь, чтобы она лишнего не платила.
Оксана промолчала. Она рано научилась не спорить с теми, кто слышит в чужих словах только подтверждение собственных удобных выводов.
К тридцати она стала финансовым контролёром в крупной промышленной компании. Чужие риски видела с пугающей ясностью: находила слабые места в отчётах, заранее вычисляла провалы, холодно распутывала чужие ошибки. Но когда речь заходила о собственной семье, её профессиональная зоркость словно выключалась. Там, где надо было ставить красные флажки, Оксана аккуратно проходила мимо, будто не замечала обрыва под ногами.
За Дениса Сагайдака она вышла без фейерверков, но крепко. Они жили ровно: две зарплаты, одна машина, никаких кредитов, никаких громких сцен. Тему детей откладывали из года в год.
— Может, следующей осенью уже решимся? — заводил Денис привычный разговор, когда за окном начинала желтеть листва.
— Может быть, — отвечала Оксана.
Они оба понимали, что за этим «может» прячется другое: сперва закрыть очередную мамину дыру, подпереть отцовское лечение, помочь Злате, переждать. Вслух никто не произносил диагноз их семейного бюджета. Осень проходила, листья чернели под дождём, разговор снова уходил под ковёр.
Большая денежная воронка открылась, когда Оксане исполнилось двадцать пять. Поздно вечером позвонила Лариса. Она рыдала так шумно, что половина слов тонула во всхлипах.
— Ксюша, отец слёг. У него был приступ, врачи, процедуры, лекарства, всё такое дорогое. Я не понимаю, как это оплачивать. У него же ещё сахар, таблетки, уколы… Я одна не выдержу, слышишь? Я просто сойду с ума.
— Мам, дыши. Сколько нужно?
— Да откуда я знаю? Я в этих бумагах ничего не понимаю. Мне бы просто каждый месяц хоть что-то стабильное, чтобы я не просыпалась от ужаса. Злату трогать нельзя, она сама еле держится, у девочки вечно то проект, то долги, то настроение на нуле.
— Поняла, — сказала Оксана.
В ту же секунду мамины рыдания будто кто-то выключил. Голос стал ровнее, теплее, почти торжественным.
— Я тебе этого никогда не забуду. Ты у меня сильная. Единственная такая.
Оксана не стала уточнять, что именно скрывалось под словом «сильная»: любимая дочь, удобный спасатель или банковская карта с человеческим лицом. В тот вечер она открыла приложение и настроила четыре регулярных перевода. По двадцать пять, тринадцать, двенадцать и восемь тысяч — разными платежами, но в один и тот же день. Первого числа каждого месяца на мамин счёт уходило пятьдесят восемь тысяч.
Лариса распоряжалась ими как семейный казначей: якобы оплачивала лекарства Павлу Андреевичу, коммунальные расходы, какие-то анализы и, конечно, поддерживала Злату. Оксана видела уведомления, вздыхала и верила, что иначе нельзя. За девять лет она ни разу не села и не перемножила сумму на месяцы. Итог стоял бы перед ней слишком ясно: сто восемь переводов, шесть миллионов двести шестьдесят четыре тысячи, целая жизнь, отправленная по расписанию в чужую бездонную яму.
Потом родился Назар…
