Мирон Несторович появился в палате через три часа. Денис ещё летел где-то над ночной темнотой, а дед уже стоял в дверях: выглаженная рубашка, старая трость, которую он ненавидел так выразительно, будто та отвечала ему взаимностью, и толстая, потёртая папка под мышкой.
— Дед, я же не просила срочно.
— А мне особые приглашения ни к чему, Ксюша. Возраст почтенный, трость солидная, папка внушительная. Охрана решила, что я большой врач, и пропустила с уважением.
Он сел рядом, осмотрел гипс, капельницу, её бледное лицо. Потом осторожно положил ладонь на край кровати.
— Я Денису звонил. Спросил, как ты. Спросил, что мать сказала. Зять замолчал. А когда муж молчит о тёще, это красноречивее любого обследования.
— Она занята. Поливает Златины цветы.
— Слышал. Герань у нас теперь важнее правнука. Хотя цветок, надо признать, существо честное: дал воды — получил листья. И не требует оплатить ему духовное раскрытие.
Оксана перевела взгляд на папку.
— Что там?
— Вся картина. Только сегодня мы её не разворачиваем. Такие бумаги подают холодными и при полном зале.
— Ты думаешь, мама соберёт родню?
— Не думаю, знаю. Твоя мать не умеет страдать без зрителей. Она даже картошку чистит так, будто ждёт аплодисментов. Дай ей сутки-другие. Кто привык жить на чужом счёте, тот первым требует семейного суда. Она сама выкопает яму, сама поставит вокруг стулья и сама пригласит публику…
