Примерно через час двор содрогнулся от тяжелого рычания двигателей. Марта наклонилась к стеклу. Между припаркованными машинами, цепляя колесами бордюры и прижимая к земле чахлые кусты, протискивались две грязные фуры. Они пыхтели выхлопом, дергались вперед и выглядели так, будто во двор ошибочно заехал караван бедствия.
Из кабин выбрались хмурые грузчики в засаленных робах. За ними тяжело спустилась Галина Степановна в спортивном костюме, который на ее фигуре смотрелся как защитный чехол на бронемашине. Лицо у нее было красное от дороги и волнения. Она тут же начала махать руками, указывать, куда ставить, кому подъехать ближе, кого подождать.
Богдан появился из второй фуры. Он подбежал к матери, что-то весело ей сказал, похлопал одного из грузчиков по плечу и направился к подъезду с видом победителя, который уже видит перед собой открытую дверь, горячий ужин и покорную жену.
Марта слезла с подоконника. В коридоре она оставила только мягкую подсветку у зеркала, основной свет выключила. Баулы темными громадами ждали у порога. В квартире стало так тихо, что слышно было ровное гудение вентиляции.
Ключ в замке повернулся легко. Богдан распахнул дверь почти с ноги, насвистывая какой-то бодрый мотив, шагнул внутрь и тут же споткнулся о первый баул. Он нелепо взмахнул руками, удерживаясь от падения, и едва не ударился лбом о стену.
— Что за… — начал он, выругался, поднял глаза и увидел Марту.
Она стояла у проема гостиной, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Лицо было спокойным до странности. Ни слез, ни крика, ни привычной попытки объясниться. Только тонкая, почти незаметная улыбка человека, который уже досмотрел партию и знает каждый ход.
— Марта, что это за завал? — Богдан раздраженно толкнул сумку носком ботинка. — Ты решила сейчас уборку устроить? Убери с прохода. И одевайся быстрее, грузчики приехали. Мамины коробки сама поможешь занести, они не тяжелые. Мебель мы с ребятами потащим.
Он попытался перешагнуть через баул, но Марта не сдвинулась. Ее взгляд прошелся по нему медленно, сверху вниз, и в этом молчании наконец появилась такая холодная плотность, что даже Богдан перестал насвистывать…
