На его лице мелькнуло что-то похожее на боль. На одно короткое мгновение Соломии показалось, что он очнётся. Что в нём ещё есть прежний Марко — тот, кто сидел у детской кроватки, кто не мог произнести ни слова на похоронах сына, кто когда-то был ей самым близким. Но тень исчезла. Мужчина над обрывом снова стал чужим и окончательно решившимся.
— Прощай.
Пальцы разжались. Камень ушёл вверх, небо распалось на ветки и серые пятна. Ветер ударил в уши. Соломия падала, ожидая удара о камни, но её принял густой кустарник на боковом уступе. Ветки хрустнули под телом, ободрали лицо и руки, смягчили падение. В левой ноге вспыхнула такая боль, что крик застрял в горле.
Сверху донёсся голос Марко, далёкий и ровный:
— Прости…
Потом зашуршали шаги. Он уходил. Оставлял её внизу, уверенный, что всё закончилось, и Соломия, проваливаясь в темноту, успела понять: теперь между ними лежит не обрыв, а пропасть, которую уже ничем не заполнить…
Сознание вернулось рывком, когда день уже клонился к вечеру. Сначала Соломия не поняла, где находится. В нос бил запах сырой земли, мятых листьев и крови. Потом боль в ноге поднялась волной, захлестнула всё тело, заставила застонать сквозь стиснутые зубы.
Она попыталась пошевелить пальцами левой стопы. Не вышло. Нога распухла, сапог давил, лодыжка была вывернута неправильно. Соломия слишком долго работала в больнице, чтобы себя обманывать: перелом. Скорее всего, со смещением.
Она попробовала приподняться. Мир качнулся, перед глазами поплыли тёмные круги, к горлу подступила тошнота. Пришлось опуститься обратно в кусты и ждать, пока дыхание станет ровнее. Место, куда она упала, оказалось узкой расщелиной между валунами. Сверху её почти не было видно: кустарник закрывал уступ плотной зелёной крышей.
Марко думал, что она разбилась на дне. Он очень хотел так думать. Он выбрал место именно для этого.
Память возвращалась кусками, и каждый кусок ранил сильнее физической боли. Марко. Ярина. Ребёнок. Страховая выплата. Хозяйство. Документы, которые он в последнее время подсовывал ей: подпиши, так будет проще, потом не придётся бегать по инстанциям. Она подписывала. Не каждую строчку читала. Доверяла ему. После смерти сына ей казалось, что уж муж-то точно остался на её стороне.
Она заплакала не из-за ноги. Перелом был понятен, честен, его можно было назвать и лечить. Предательство расползалось внутри мутной отравой. Шестнадцать лет брака, общие завтраки, Богдановы первые шаги, потом могила, возле которой они стояли рядом. Всё это Марко положил на одну чашу, а деньги и другую женщину — на другую. И сделал выбор.
Ночь пришла быстро и холодно. Соломия на четвереньках, волоча сломанную ногу, добралась до более сухой щели между камнями. Каждый рывок отзывался в лодыжке белой вспышкой, и она останавливалась, прижимаясь лбом к земле, чтобы переждать боль. Добравшись до укрытия, забилась внутрь, натянула куртку к подбородку и свернулась, насколько позволяла нога.
Одежда промокла от листьев и грязи. Тело дрожало, зубы стучали так, что болела челюсть. В темноте жил лес: кто-то шуршал в листьях, где-то хрустела ветка, далеко внизу перекатывалась вода. Иногда из глубины доносился тяжёлый кашляющий звук, и Соломия замирала, боясь даже вдохнуть.
Она пыталась думать спокойно. До дороги далеко. Тропа наверху пустынная. Марко, если начнут искать, наверняка уведёт людей в другую сторону. Кричать бессмысленно: человеческий голос не долетит до посёлка, зато звери услышат. С переломом ей самой не выбраться.
Оставалось ждать. И это ожидание было страшнее боли.
Под утро она провалилась в короткий рваный сон. Проснулась от жажды. Во рту было сухо, язык прилип к нёбу, губы потрескались. Солнце поднялось, но в расщелине оставалось сыро и холодно. Левая стопа распухла ещё больше, кожа у лодыжки натянулась и посинела. Любое движение отдавалось горячей пульсацией.
Где-то справа, за кустами, она уловила слабое журчание. Ручей. Метров пятьдесят — пустяк для здорового человека и почти невозможность для неё.
Соломия выползла наружу и попыталась подняться. Стоило перенести вес, как боль ударила в голову ослепительным светом. Она рухнула на землю и закусила губу, чтобы не закричать. Тогда поползла. Цеплялась ладонями за корни, локтями раздвигала мокрую листву, здоровой ногой пыталась оттолкнуться. Сломанная нога тащилась следом, и каждый толчок вырывал стон.
Через несколько метров силы закончились. Пот заливал глаза, сердце билось неровно, в ушах шумело. Ручей всё ещё звучал впереди — близкий и недосягаемый. Соломия лежала лицом в листьях и понимала: не доползёт.
Назад добираться было ещё тяжелее. К каменной щели она вернулась уже к вечеру, обессиленная и дрожащая. Между двумя камнями нашлась маленькая лужица дождевой воды — мутная, с землёй и листьями. Соломия пила её жадно, не думая о грязи. Вода на несколько минут вернула ей способность мыслить.
В полутьме укрытия она снова перебирала последние месяцы. Теперь всё выглядело иначе. Марко не просто стал угрюмым — он отдалялся. Не просто задерживался — уходил к другой. Не просто возился с бумагами — готовил её смерть. Разговоры о страховке, доверенностях, долях, «порядке в хозяйстве» были не заботой. Это была подготовка. Она вспоминала его руки, которые вечером поправляли одеяло, а днём, возможно, уже прикидывали, как столкнуть её с высоты.
К концу второго дня началась лихорадка. Нога стала горячей, кожа вокруг перелома покраснела. Жажда вернулась, острая и злая. Соломия то проваливалась в мутный сон, то открывала глаза и не сразу понимала, жива ли ещё. Ей мерещилась кухня, кран с холодной водой, белая кружка на столе. Потом — Богдан, маленький, в синей кофте, которую она так и не смогла выбросить.
— Мама, держись, — говорил он во сне серьёзно, по-взрослому. — Тебе ещё рано ко мне.
— Богданчик, — шептала она пересохшими губами. — Сынок…
Но ребёнок исчезал, и вместе с ним гас свет.
К третьей ночи надежды почти не осталось. Соломия лежала в каменной щели, прикрытая влажной листвой, слушала дыхание леса и думала, что её тело могут найти через месяц, через год или никогда. Марко скажет: заблудилась. Люди покачают головами. Потом привыкнут. А родительская земля перейдёт к нему, как он и рассчитывал.
Эта мысль жгла сильнее жара. Соломия представляла, как чужие руки открывают домик у пасеки, считают ульи, мешки, старые инструменты отца, связки трав, будто всё это можно перевести в выгоду. Ей хотелось подняться хотя бы из упрямства, доползти до людей, произнести имя Марко вслух. Но тело не слушалось, голос ломался, а над расщелиной сгущалась темнота, и казалось, лес уже готов укрыть её след мокрыми листьями…
