Утром тигрица поднялась бесшумно. Потянулась всем длинным телом, зевнула, показав страшные клыки, и исчезла между кустами. Соломия осталась одна, но прежний бездонный страх уже отступил. Где-то рядом была та, кто узнал её и почему-то решил охранять.
День тянулся тяжело. Жажда сушила горло, нога горела, голова кружилась. Соломия то засыпала, то просыпалась от каждого шороха. К полудню тигрица вернулась. В зубах она держала кусок свежего мяса. Положила добычу рядом, отступила на шаг и посмотрела выжидающе.
Соломию замутило. Мысль о сыром мясе казалась невозможной. Но голод шёл уже третьи сутки, и тело хотело жить сильнее, чем она хотела отворачиваться. Она отрезала маленький кусок ножом, долго держала его в пальцах, потом заставила себя прожевать. Дикий вкус, кровь, жёсткие волокна. Желудок сжался, но принял пищу. Через некоторое время по телу прошла слабая, осторожная сила.
Тигрица смотрела, как она ест, и урчала почти неслышно. Когда Соломия отложила нож, зверь подобрал остаток и оттащил в сторону.
Так начались странные дни между жизнью и смертью. Тигрица уходила и возвращалась. Иногда приносила мясо, иногда просто ложилась у входа, отдавая Соломии тепло. Каждый раз она обнюхивала больную ногу и недовольно фыркала, будто понимала: там беда, которую нельзя исправить лапами. Ночью её дыхание рядом казалось надёжнее любых человеческих обещаний.
Однажды неподалёку завыли волки. Звук прошёл по расщелине холодом. Соломия оцепенела: стая могла учуять слабого, раненого человека. Но тигрица мгновенно поднялась. Шерсть на загривке вздыбилась, из груди вырвался низкий рык, такой глубокий, что камни будто ответили ему. Вой оборвался. Волки больше не приближались.
— Моя стражница, — прошептала Соломия, когда зверь снова лёг рядом. — Мой страшный полосатый ангел.
В долгие часы ожидания она вспоминала людей, которым когда-то помогала. Старого соседа, которому носила лекарства и мерила давление ночами. Молодую женщину, которую в метель довезла до больницы, когда машина скорой помощи не смогла пробиться по дороге. Детей с высокой температурой, одиноких стариков, тяжёлых больных, людей, которые потом забывали даже сказать спасибо. Она не ждала благодарности. Так её учила мать: добро не надо держать на ладони и показывать, оно само найдёт дорогу назад.
После смерти Богдана Соломия почти перестала верить этим словам. Слишком много она отдала, а взамен получила пустую кухню, холодную спину мужа и тишину в детской комнате.
Теперь её согревала тигрица. Не родственник. Не человек, которому она доверяла. Зверь, спасённый однажды без расчёта.
— Десять лет прошло, — тихо сказала Соломия, гладя широкую морду. — Люди за месяц забывают добро, а ты помнишь.
Тигрица мягко толкнула её головой в плечо, словно соглашалась.
Позже зверь принёс воду. Соломия не сразу поняла, что тигрица держит в пасти помятую пластиковую бутылку. Внутри плескалась мутноватая, но настоящая вода. Тигрица положила бутылку рядом и села, ожидая. Соломия дрожащими руками открутила крышку и пила маленькими глотками, плача от слабости и благодарности. Каждый глоток возвращал ей не только силы, но и надежду.
Если в лесу нашлась бутылка, значит, здесь бывают люди. Охотники, сборщики, кто угодно. Значит, она ещё не исчезла из мира окончательно.
Когда Соломия немного окрепла, тигрица помогла ей добраться до ручья. Зверь шёл рядом медленно, останавливался, оборачивался, тихо порыкивал, будто подгонял и поддерживал. Соломия ползла на руках, волоча сломанную ногу, отдыхая после каждого метра. Путь до воды стал пыткой, но у ручья она пила долго, умывала лицо, смывала с ладоней засохшую грязь и кровь. Чистая холодная вода показалась ей дороже всего на свете.
Тигрица стояла неподалёку и сторожила. Потом проводила её обратно к расщелине, легла у входа и положила голову на лапы.
Но сил всё равно оставалось мало. К вечеру поднимался жар, мысли путались. Соломия понимала: мясо, вода и тепло продлевают жизнь, но не лечат перелом. Нога воспалялась. Если люди не появятся в ближайшие дни, даже такая верная стражница не удержит её у края.
Теперь Соломия хотела выжить не только из страха смерти. Она хотела рассказать правду. Хотела, чтобы Марко не получил её землю, не стоял среди соседей с опущенными глазами, принимая жалость, не называл убийство несчастным случаем. Она хотела ещё раз увидеть ульи, родительский домик, старые деревья у забора. И каждый раз, когда отчаяние подступало слишком близко, тигрица возвращалась из чащи, ложилась рядом, и внутри снова поднимался тихий упрямый голос: держись.
Тем временем — ещё в тот вечер после гребня — Марко вернулся домой. Он припарковал машину во дворе и несколько минут сидел, не открывая дверцу. Смотрел на свои ладони — те самые, которыми не протянул руку жене. Пальцы подрагивали.
— Всё сделано, — сказал он вслух, будто убеждал не только себя, но и пустой двор. — Теперь всё.
Нужно было сыграть тревогу. Не слишком громко, не слишком сразу, но убедительно. Он вышел из машины, растёр лицо ладонями, поднял голову. На балконе второго этажа соседка Валентина Остаповна поливала цветы.
— Марко, а где Соломия? — спросила она. — Вы же вместе в лес уезжали.
Он сделал лицо растерянным, голос — надломленным.
— Валентина Остаповна, я сам не понимаю… Она пропала.
— Как пропала?
— Разошлись по тропам. Она за грибами пошла, я чуть в сторону. Договорились встретиться у машины. Я пришёл — её нет. Искал до темноты, звал. Ничего.
Соседка всплеснула руками, едва не уронив лейку.
— Может, другой дорогой домой вернулась?
— Проверил. Дома пусто. Завтра в полицию пойду. Пусть поднимают поиски.
— Бедная Соломийка, — прошептала женщина. — Такая душа. Всем помогала.
Марко кивнул, принимая сочувствие, и поднялся в квартиру. Искать он не собирался. В его голове всё уже было закончено: жена лежит где-то внизу, тело найдут не сразу, если вообще найдут. А когда найдут, всё будет похоже на падение.
На следующий день он пришёл в местное отделение полиции. Следователь Дмитрий Левченко, мужчина лет сорока с внимательными усталыми глазами, записывал показания неторопливо.
— Значит, вы разошлись на тропе?
— Да. Соломия любит ходить одна. Говорит, так лес лучше слышит. Мы иногда так делали.
— Во сколько?
— Около двух. В пять должны были встретиться у машины.
— Она могла заблудиться?
Марко тяжело вздохнул.
— После смерти сына она стала рассеянной. Задумается и идёт, куда глаза глядят. Я боялся, что однажды такое случится.
Левченко поднял на него взгляд.
— В тех местах есть крутые склоны, овраги?
— Есть, — ответил Марко и опустил глаза. — Я об этом и думаю. Могла оступиться.
— Организуем поиски. Спасатели, волонтёры, кинологи. Вы покажете место, где расстались, и где уже смотрели.
— Конечно. Всё покажу.
Следователь закрыл блокнот.
— Надежду терять рано. В лесу люди держатся несколько дней.
Марко благодарно кивнул. Внутри он оставался почти спокоен. С такой высоты не выживают. А если даже чудом выживают, без помощи долго не протянут.
Вечером он позвонил Ярине из уличного автомата в людном месте.
— Ну? — её голос дрожал.
— Всё, — сказал он тихо. — Несчастный случай. Сорвалась с гребня.
Пауза в трубке стала долгой.
— Ты уверен?
— Там высота и камни. Никто бы не выжил.
— А полиция?
— Я заявил, что она потерялась. Завтра поведу поисковиков не туда. Всё будет как надо.
— Может, зря мы… — Ярина сглотнула. — Может, надо было иначе?
— Поздно. Ты сама говорила: ребёнок скоро, денег нет. После выплаты начнём заново.
Она помолчала.
— Ладно. Только осторожно.
Утром поисковая группа вышла в лес. Марко показывал развилки, уверенно уводя людей от настоящего гребня. Собаки брали старые следы, тянули к болотистой низине. Спасатели прочёсывали кусты, заглядывали в овраги, кричали имя Соломии. К вечеру никого не нашли.
— Завтра расширим район, — сказал старший группы.
Марко кивнул с видом человека, измученного тревогой. На самом деле ему казалось, что всё идёт безупречно. Ещё несколько дней — и поиски ослабнут, потом их свернут, а дальше начнутся документы, выплата, земля и новая жизнь, ради которой он уже переступил через всё…
