Гул моторов донёсся издалека. Тигрица подняла голову, прислушалась. Соломия увидела, как напряглись её плечи, как дрогнул хвост. Люди приближались — много людей, пахнущих бензином, лекарствами и железом.
Зверь сделал несколько шагов к Соломии. Наклонил большую голову и в последний раз лизнул её ладонь шершавым тёплым языком.
— Спасибо, — прошептала Соломия, не сдерживая слёз. — Ты спасла меня, девочка моя. Как я когда-то тебя. Иди. Прошу, уходи, пока они не подъехали.
Тигрица смотрела долго и спокойно, будто понимала каждое слово. Потом тихо рыкнула, развернулась и скользнула в заросли. На краю поляны она обернулась ещё раз. Белый шрам мелькнул между ветвями — и исчез. Соломия смотрела туда, где ещё дрожали листья, словно вместе со зверем в лес уходила часть её боли…
— Ну и дело, — выдохнул Нестор Васильевич. — За всю жизнь такого не видел.
— Вы расскажете о ней? — спросила Соломия. — Не как о чудовище.
— Расскажу, — ответил старик. — Такое молчанием закрывать нельзя. Добро, видно, умеет дорогу помнить.
Спасатели осторожно уложили Соломию на носилки. Фельдшер проверял пульс, давление, задавал короткие вопросы, ставил капельницу уже в машине. Она отвечала не на всё: силы уходили, сознание плыло. Но когда машина тронулась, Соломия всё ещё смотрела в окно на стену леса и искала глазами полосатую тень.
В больнице её сразу увезли на рентген. Дежурный травматолог Кравец, седой, сухой, с внимательными руками, осторожно ощупывал лодыжку и хмурился.
— Перелом сложный. Смещение, связки повреждены. Как вы вообще пять суток продержались?
— Мне помогли, — слабо ответила она.
— Охотники?
— Тигрица.
Кравец поднял брови, но расспрашивать не стал. Сначала нужно было заниматься костью, обезвоживанием, температурой, истощением. Истории могли подождать.
К вечеру в палату вошёл главный врач Станислав Романович, с которым Соломия много лет работала рядом. Он остановился у двери, будто боялся потревожить её присутствие.
— Соломия, — сказал он тихо. — Живая. Слава Богу. Весь посёлок поднялся. Марко, говорят, места себе не находит.
Она горько усмехнулась.
— Наверное, очень переживает.
Станислав Романович внимательно посмотрел на неё.
— Что произошло? Ты сама упала?
— Мне нужно поговорить со следователем. Срочно. И, пожалуйста, не сообщайте Марко, что я пришла в себя. Никому лишнему не говорите.
На следующее утро к её койке пришёл Дмитрий Левченко — тот самый следователь, который принимал заявление у Марко. Он сел рядом, положил блокнот на колено.
— Соломия Гнатюк, расскажите всё с начала. Не торопитесь.
И она рассказала. Про девочку на остановке, про внезапную мягкость мужа, про «красивое место». Про гребень, удар в спину, пальцы на мокром камне. Про лицо Марко над обрывом. Про Ярину, беременность, страховую выплату, хозяйство. Про то, как он не дал ей руку и ушёл, уверенный, что она мертва.
Левченко записывал каждое слово. Лицо его оставалось сдержанным, но взгляд становился всё жёстче.
— Обвинение серьёзное, — сказал он, когда Соломия замолчала. — Покушение на убийство из корысти. Но в суде одних ваших слов может оказаться мало.
— Я жива. Разве этого недостаточно?
— Он скажет, что вы оступились сами. Что после травмы и жара память путается. Защитник будет цепляться за каждую неточность. Нужны документы, следы подготовки, признание.
Соломия закрыла глаза. Говорить было больно, но останавливаться она не собиралась.
— В последние месяцы он постоянно приносил бумаги. Говорил, надо навести порядок: страховка, хозяйство, доверенности. Я подписывала то, что он давал. Не думала…
— Хозяйство на вас?
— Да. Родительское. Но он хотел оформить себе долю. Убеждал, что так будет проще.
Левченко оживился.
— Это уже направление. Запрошу сведения из страховой и реестра, подниму доверенности. Посмотрим даты, подписи, кто заверял. Если он готовился заранее, это покажет умысел.
Он помолчал, постукивая ручкой по блокноту.
— Есть ещё один вариант. Тяжёлый, но может дать главное.
— Какой?
— Он пока не знает, что вы помните. Возможно, вообще не знает, что вы живы. Если удержим информацию, можно провести разговор под запись. Вы вернётесь домой со скрытым микрофоном и попробуете вывести его на признание.
Соломия смотрела на белую стену палаты. Вернуться в квартиру, где лежат его вещи. Сесть напротив человека, который разжал над ней руки. Слушать его голос. Делать вид, что выдержит.
— Я согласна.
— Подумайте. Это будет нелегко.
— Мне уже было нелегко, когда я висела над пропастью. Теперь я хочу, чтобы правда прозвучала не только из моих уст.
Через день в палату пришли Левченко, оперативник и техник с маленьким устройством. Следователь разложил папку.
— Мы кое-что нашли. За четыре месяца до вашего падения Марко оформил документы, по которым часть хозяйства переходила ему. Предварительно эксперт считает подпись сомнительной. Кроме того, он заранее узнавал условия страховой выплаты при смерти супруга.
Соломия молчала. Каждая новая бумага не удивляла, а только подтверждала то, что душа уже знала.
— Значит, он всё продумывал.
— Похоже на то. Но признание сделает дело крепче.
Оперативник показал крошечный микрофон.
— Закрепим под одеждой. Мы будем рядом, в машине. Говорите чётко, задавайте прямые вопросы: зачем привёл на гребень, что со страховкой, что с Яриной, как готовил документы. Не давите резко. Если почувствуете опасность, скажете условную фразу, и мы войдём сразу.
— А если он будет всё отрицать?
— Тогда продолжим работать с документами и показаниями. Но страх и жадность часто заставляют людей говорить больше, чем они собирались.
На следующее утро врачи разрешили выписку под расписку. Соломия взяла костыли и долго смотрела в окно, за которым тянулась дорога к лесу. Ей предстояло вернуться не просто домой. Ей предстояло войти туда, где любовь окончательно станет уликой…
