В тот же вечер Леся встретилась с Макаром и впервые заговорила о переносе свадьбы. Она боялась произнести главное, поэтому выбрала причину, которая казалась безопасной.
— Я подумала, — сказала она, не глядя на него, — может, нам не стоит торопиться. Мне лучше сначала закончить учёбу. Осталось ведь совсем немного.
Макар сидел рядом с ней в машине, постукивая пальцами по рулю.
— Лесь, я же объяснял: с деньгами проблем не будет. Учись сколько надо, я тебя обеспечу.
— Дело не только в деньгах. Экзамены скоро, практика, я буду нервничать. Семейная жизнь — это ответственность. Зачем спешить?
Макар повернул голову. Его взгляд сразу стал внимательным, тяжёлым.
— Ты во мне сомневаешься?
— Нет, — поспешно ответила Леся. — Просто думаю, что так разумнее.
— А я уже решил, что надо помочь тебе от сомнений избавиться.
Он улыбнулся, но Лесе от этой улыбки стало холодно.
— Что ты имеешь в виду?
— Забеременеешь — и всё станет понятно. Тогда уже никуда не денешься.
Леся напряглась всем телом. Макар заметил это и рассмеялся.
— Да шучу я. Что ты так побледнела? Ладно, если тебе надо время, подождём. Но недолго, поняла? Я и так устал ждать. Просыпался бы с тобой каждое утро, если бы ты не слушалась свою строгую мамочку-преподавательницу. Сняли бы жильё и жили себе отдельно.
— Ты знаешь, я не хочу делать маме больно. Она против.
— Знаю. Она у тебя вообще много против чего. Но рано или поздно тебе придётся перестать жить по её указке.
Он обнял Лесю, притянул к себе. Раньше от такого жеста у неё становилось тепло. Теперь же она ощутила только желание отстраниться. Перед глазами возникла Дарина, её испуганный взгляд и короткое: «Его самого». Леся с трудом заставила себя не дрогнуть.
Отсрочку она всё-таки получила. Теперь нужно было понять, как выбраться из этих отношений окончательно. Она не показала матери запись. Сказала, что в диктофоне не оказалось ничего важного. Но сообщила, что решила повременить со свадьбой. Галина Степановна не стала расспрашивать, хотя по её лицу Леся поняла: мать догадалась, что устройство всё-таки сработало. Женщина лишь тихо вздохнула, будто впервые за долгое время смогла набрать полную грудь воздуха.
Между ними в тот вечер возникло странное молчаливое соглашение. Галина Степановна не требовала признаний, не задавала лишних вопросов, не торжествовала и не говорила: «Я же предупреждала». Именно это молчание было для Леси почти невыносимым. Ей хотелось положить голову матери на колени, как в детстве, и рассказать всё без утайки, но язык не поворачивался. Признаться значило бы вслух назвать Макара тем, кем он всё яснее становился в её глазах. А пока слово не произнесено, часть прежней иллюзии будто ещё оставалась живой.
С этого дня Леся начала смотреть на Макара иначе. То, что раньше казалось мужественной резкостью, теперь выглядело распущенностью. Его манера перебивать, насмешливо комментировать чужие ошибки, грубо отзываться о людях, которые не могли ответить, всё сильнее её отталкивала. Иногда ей казалось, что он просто перестал играть перед ней и случайно показывает настоящее лицо. Иногда — что лицо это было видно всегда, просто она сама не хотела замечать.
Однажды Макар рассказывал о матери, у которой на рынке украли дневную выручку. Он говорил зло, с раздражением, будто виновата была не кража, а сама женщина.
— Бестолковая, — бросил он. — Сколько ей объяснял, с кем связываться нельзя, всё без толку. Опять поверила кому-то, вот теперь пусть сама и разгребает.
— Макар, — строго сказала Леся. — Нельзя так говорить о матери.
Он замолчал.
— И вообще, — продолжила она, чувствуя, как внутри поднимается давно сдерживаемое раздражение, — мне неприятно, когда ты постоянно ругаешься. Можно же разговаривать нормально, без этих грубостей.
Макар медленно повернулся к ней. В его глазах появилось выражение, от которого Лесе захотелось отступить.
— Тебя что-то во мне не устраивает?
— Не всё. Только это.
— Только это? — он усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы я стал тихим отличником и разговаривал книжными словами?
— Я хочу, чтобы ты был сдержаннее. Особенно когда говоришь о собственной маме.
В следующий миг Макар резко наклонился и схватил её за запястье. Боль была такой внезапной, что Леся не сразу поняла, что происходит.
— Я сам буду решать, как мне говорить и что делать. А ты указывать мне не смей. Поняла?
— Макар, отпусти. Мне больно.
Он сжал руку ещё сильнее.
— Я спросил: поняла?
— Поняла, — прошептала она.
Только тогда он отпустил. Наутро всё запястье стало синим. Леся долго смотрела на этот след и впервые испугалась не смутно, не мысленно, а по-настоящему, всем телом. Она поняла: если не уйти сейчас, потом может не хватить ни сил, ни возможности.
Она прятала руку под длинным рукавом, хотя дома было тепло. Галина Степановна заметила это сразу, но Леся отвернулась к окну и сделала вид, что торопится. Весь день синяк жил отдельной жизнью: отзывался болью, когда она брала чашку, когда открывала дверь, когда застёгивала сумку. Каждый раз вместе с болью возвращался голос Макара: «Я спросил: поняла?» И Леся понимала всё отчётливее — это была не случайная вспышка, не минутная грубость, а предупреждение о том, какой станет её жизнь рядом с ним.
Сначала она перестала отвечать на звонки. Надеялась, что их ссора станет поводом для разрыва. Но Макар появился у входа в учебное заведение уже на следующий день. Он стоял, прислонившись к машине, и улыбался так, будто всё происходящее было забавной игрой.
— Что случилось, милая? Обиделась? Решила характер показать?
Леся собрала остатки смелости.
— Макар, мы слишком разные. Я думаю, у нас ничего не получится.
— Это тебе мама сказала?
— Нет. Я сама так считаю. Нам лучше…
Она не успела договорить. Макар шагнул к ней, подхватил на руки и понёс к машине. Вокруг были люди, кто-то остановился, кто-то удивлённо посмотрел, но никто не вмешался. Леся не закричала. Ей было страшно, а ещё стыдно от того, что на неё смотрят.
Он усадил её в салон, захлопнул дверь, сел за руль и тронулся. Некоторое время они ехали молча. Потом Макар спросил:
— Ты кем меня считаешь, Леся?
Она молчала.
— Я не тот человек, от которого можно просто уйти, — продолжил он. — Запомни: от меня девушки так не уходят. В прошлый раз ты сама виновата, полезла с нравоучениями. Не будешь лезть — всё у нас будет нормально.
Он остановил машину у обочины и поцеловал её. Леся не сопротивлялась, потому что уже понимала: любое сопротивление может вспыхнуть в нём злостью. Она сидела, чувствуя себя чужой в собственном теле, и думала только о том, как теперь выбраться…
