Мороз крепчал весь следующий день. К вечеру термометр опустился почти к сорока ниже нуля. В такие часы зимний лес перестаёт быть просто лесом и становится хрустальной ловушкой. Звук летит далеко, дыхание режет горло, металл липнет к пальцам, а любая ошибка вытягивает из человека тепло быстрее крови.
Я сидел за грубым столом в избе Демида и разбирал пистолет. Оружейное масло пахло резко, смешиваясь с дымом из печи и горьким ароматом сушёной полыни. Старик сидел напротив, не суетясь и не задавая лишних вопросов. В руках у него был кусок старой кожи; он шил новые ножны для моего ножа, протягивая толстую нить уверенно, без дрожи.
— Теперь они придут иначе, — сказал я, собирая механизм. Металл щёлкнул сухо, чётко. — Лис не дурак. Он потерял людей и лицо. Привезёт тех, кто умеет ходить тихо и стрелять не мимо.
Демид не поднял глаз.
— Зло всегда думает, что стало умнее, если надело новую шкуру. Возьмёт железо потяжелее, сапоги подороже — и верит, что правда испугается. Только гордыня слепит хуже любой метели. Они придут не за правдой, Остап. За местью. А месть в тёмном лесу плохой проводник.
Я отложил пистолет. Десять лет назад этот человек вернул мне ноги, когда врачи уже приготовили пилу. Вернул не только тело. Вернул ощущение, что в мире ещё есть вещи, которые нельзя продавать, даже если вокруг всё продаётся. Теперь моя очередь была держать этот рубеж.
— Я уйду в лес, — сказал я. — У порога встречать рискованно. Возьмут избу кольцом, и мы окажемся в мышеловке. Надо разбить их до двора, по дороге. Пусть поверят в то, во что уже поверила деревня.
— В проклятие? — в уголках глаз Демида мелькнула усмешка.
— В живой лес.
Старик встал, подошёл к сундуку и достал тяжёлый овчинный тулуп.
— Надень. Твоя городская куртка для такой ночи — бумага. В засаде застынешь, и тебя возьмут без выстрела.
Я принял тулуп. Он был тяжёлый, пах овчиной, дымом и временем, зато тепло держал как маленькая печь. Проверил снаряжение: пистолет, магазины, нож, шнур, фонарь, несколько сигнальных ракет, которые прежде лежали в машине на случай поломки на трассе. Теперь им предстояло сыграть другую роль.
За моей спиной Демид задвинул дубовый засов. Изба стала крепостью, а я — её невидимым сторожем. Два дня я изучал подступы и был уверен: Лис не поедет к самому двору. Горелый каркас внедорожника слишком хорошо предупреждал. Они оставят транспорт у дороги и пойдут пешком, зайдут с тыла по старой лесной просеке, где меньше открытого места. Туда я и направился.
Снег скрипел, но я ступал мягко, перекатывая стопу, как учили когда-то. Мороз грыз щёки, старые шрамы на ногах отзывались тупой болью, но внутри всё было спокойно. Я готовил не поле боя, а сцену. На уровне лица протянул тонкие нити, почти невидимые в темноте. Они не должны были калечить — только касаться кожи, цепляться за одежду, создавать ощущение чужого незримого присутствия. На ветвях развесил обрывки обгоревшей кожи из салона машины Бугая. Запах гари на морозе особенно едкий. Он должен был войти им в горло первым предупреждением.
Я не ставил ловушек ради крови. Мне нужна была не смерть, а уверенность, что каждый их шаг станет вопросом: кто рядом, почему пахнет гарью, почему лес трогает лицо, откуда приходит звук. В бою против численного превосходства важнее всего украсть у врага ритм. Пусть он остановится на секунду, оглянется, перестанет верить приборам и людям рядом. Секунда в правильном месте стоит дороже лишнего патрона.
Закончив, я выбрал позицию в густом ельнике у неглубокого оврага. Просека отсюда просматривалась отлично, а тяжёлые лапы хвои закрывали меня со всех сторон. Я сел на поваленный ствол, замедлил дыхание и стал частью темноты. Спустя три часа на дальнем конце просеки появились тени…
