Мы двинулись по тоннелю, стараясь идти быстро, но не шуметь. Мирослав держался достойно, хотя после приступа каждый шаг давался ему тяжело. В свете фонаря вода блестела на кирпичах, длинные тени дрожали от нашего движения.
Через несколько минут Сивый остановился.
— Остап, ты спрятал девушку в старом защитном пункте под заводом?
Я медленно повернул голову.
— Откуда тебе известно о нём?
— Я знаю эти предприятия лучше, чем многие их бывшие инженеры. Несколько лет назад завод оказался под моим контролем. Мы разбирали пустые цеха и вывозили металл. Этой работой руководил Шрам. В его руках побывали старые схемы коммуникаций, он обследовал коллекторы и все подземные помещения.
От этих слов холод стал ощущаться сильнее. Я оставил Соломию за дверью, уверенный, что о бункере помнят только Игнатыч и несколько старых работников. Но человек, который теперь преследовал нас, знал не просто о помещении — он мог помнить точный маршрут.
— Когда Шрам поймёт, что мы ушли через зольный канал, — продолжил Мирослав, — он сразу свяжет тоннель с главным коллектором. Под землёй есть только одно сухое место, где можно долго прятаться. Он направится туда.
Гермодверь могла выдержать ударную волну и давление, но не бесконечную работу резака. У Шрама имелись люди, инструменты и уверенность, что никто не помешает. За дверью сидела Соломия, которой я запретил отвечать на любой чужой звук. Она не знала, что наше надёжное убежище уже превратилось в цель.
— Идти сможешь? — спросил я.
— Смогу.
Мирослав выпрямился. Лицо оставалось серым, но в осанке вновь появился тот стержень, который когда-то заставил десятки опасных людей подчиняться одному слову.
— Если он доберётся до неё первым, я потеряю всё, — сказал Сивый. — Не только власть. Сегодня все увидят, что моё обещание ничего не стоит. А ты потеряешь девушку. Веди.
Мы ускорились. Тоннели пересекались, уходили вверх и вниз, иногда разделялись на несколько одинаковых рукавов. Я определял направление по течению воды, движению воздуха и деталям, которые запомнил утром. Мирослав дышал с хрипом, но ни разу не попросил остановиться.
Мы шли почти сорок минут. Я старался не представлять, как Соломия сидит в темноте и слушает удары по двери. Врач обязан сохранять ясность, пока пациент ещё может быть спасён. Стоило позволить страху захватить сознание — и я начал бы ошибаться на каждом повороте.
Наконец воздух стал суше, появился запах старой изоляции. За следующим изгибом начинался прямой участок к защитному пункту. Я выключил фонарь и прижал Мирослава к стене.
Впереди мерцал ядовито-синий свет. Вместо привычной капели слышалось ровное шипение. Осторожно выглянув из-за угла, я увидел троих мужчин возле гермодвери. Один работал газовым резаком, направляя пламя на запорный ригель. Раскалённый металл брызгал на бетон. Двое с укороченными автоматами стояли позади и смотрели на искры.
Они только начали резать сталь, но времени оставалось совсем мало. Ещё несколько минут — и запор потеряет прочность. Тогда тяжёлая дверь перестанет защищать Соломию…
