Ольга приехала вечером не одна, а с мужем Дмитрием. Он был высокий, сутулый, с лицом человека, который давно привык смотреть мимо всех. Лиза в это время была у соседки Ирины в доме напротив, через узкий проулок, и Марина цеплялась за эту мысль, чтобы не сорваться.
На кухне стояли три чашки, сахарница, тарелка с сухим печеньем и папка. Ольга сняла пальто, оглядела стол и усмехнулась: «Что это за спектакль?» Марина развернула расписку. Сестра не взяла лист, только сказала: «Подделка. Мама в последние месяцы путалась».
— На записи она говорит ясно, — ответила Марина. Ольга побледнела. В прихожей поднялся Барсик и глухо зарычал. Дмитрий тихо выругался, а Ольга прошептала: «Ты записывала мать?» — «Это она записала. И спрятала».
Сестра села, будто из нее вынули опору. Она говорила тихо, почти ровно: Дмитрия уволили, платежи душили, кредиторы звонили по ночам, она попросила у матери взаймы и собиралась вернуть. Потом начались проценты, страх, стыд, и каждая бумага стала казаться не документом, а приговором.
— Мама всегда выбирала тебя, — сказала Ольга, глядя в сторону детской. — Ты была младшая, слабая после родов, потом Лиза с ее бронхитами. А я должна была быть сильной. Я возила маму по врачам, покупала лекарства, слушала ее ночами. И все равно дом — тебе…
