Вид у неё был такой, словно она только что пересекла полосу препятствий и проиграла каждому препятствию отдельно. Обычно безупречная укладка торчала взъерошенным гнездом. Светлый плащ был застёгнут криво, пуговицы не совпадали с петлями. Но главным доказательством бедствия свекровь держала в руках: большую сумку, с которой обычно ходила по магазинам. Одна ручка болталась на месте, вторая была оборвана и свисала жалким ремешком.
Галина Мироновна сделала два шага, тяжело опустилась на пуфик в прихожей и издала протяжный звук, в котором смешались сирена, чайка и трагическая актриса, переигрывающая для последнего ряда.
— Ой, горе-то какое! Беда! Люди добрые, что же теперь будет!
Она раскачивалась из стороны в сторону, прижимая ладони к голове. Назар выронил отвёртку. Та звякнула о плитку, а он уже метнулся к матери.
— Мам, что случилось? Тебе плохо? Сердце? Врача вызвать? Капли принести?
Ярина вышла к арке прихожей с чашкой горячего кофе в руке. Она не бросилась суетиться и не стала охать в унисон. Её взгляд спокойно, почти деловито прошёлся по свекрови, по сумке, по плащу, по растрёпанным волосам.
— Какие капли, какие врачи! — завыла Галина Мироновна, поправляя пряди так, чтобы беспорядок выглядел ещё убедительнее. — Меня ограбили! Средь бела дня! Всё отняли!
— Кто отнял? Где? — Назар заметался, хватаясь то за телефон, то за ключи, словно от правильного предмета зависело спасение мира. — Мам, говори нормально!
— Да не могу я нормально, когда у меня всё внутри трясётся! — Свекровь подняла на них влажные от слёз глаза. — Я ведь деньги несла. Яриночке долг. Всё сняла, всю сумму. Сложила в конверт, спрятала в сумку. Выхожу из автобуса, иду к вам, и тут он…
