Местная больница занимала старое двухэтажное здание на окраине поселка. Штукатурка на фасаде осыпалась, деревянные рамы давно просили замены, а высокие тополя вдоль дорожки бросали на стены беспокойные тени. Внутри пахло дезинфицирующим раствором, влажным бельем и едой из столовой.
Линолеум в коридорах истерся до серых пятен. Батареи скрывались под многочисленными слоями белой краски. На посту дежурной медсестры стоял электрический чайник, раскрытая пачка печенья и стакан с засохшим букетиком.
Женщину доставили вскоре после часа дня. В документах значилось: Марьяна Олеговна Романенко, тридцать два года. Она приехала из большого города и находилась на последних неделях беременности.
Валентина передала врачам обстоятельства: длительное пребывание под водой, отсутствие дыхания при извлечении, успешная реанимация. Молодая дежурная врач выслушала, переспросила время и сразу вызвала заведующего терапевтическим отделением Бориса Николаевича Чумака.
Борису Николаевичу исполнилось шестьдесят. Большую часть жизни он провел в этой больнице и успел увидеть все, чем маленький поселок мог испытать врача: травмы после пьяных ссор, ожоги, ночные инфаркты, детей с высокой температурой, роды в приемном покое, когда доехать дальше уже не удавалось. Он был высоким, немного сутулым, с седыми усами и внимательными серыми глазами за тонкой оправой. Чудеса считал словом, которым люди прикрывают незнание причины.
Марьяна лежала в палате интенсивного наблюдения. Она уже открывала глаза и отвечала на вопросы, но делала это с задержкой, будто голос врача проходил к ней через толстую стену.
Борис Николаевич послушал легкие. Переставил мембрану стетоскопа. Попросил сделать более глубокий вдох. Затем повторил осмотр.
Дыхание было чистым.
Врач нахмурился. После утопления, тем более столь длительного, он ожидал услышать хотя бы влажные хрипы или ослабление дыхания. Вода должна была оставить след — в бронхах и альвеолах, в цвете кожи, в показателях насыщения крови. Но перед ним лежала измученная, бледная женщина, чьи легкие звучали почти безупречно.
Он вызвал акушерку. Людмила Степановна пришла с переносным прибором, отодвинула край одеяла и быстро нашла сердцебиение плода. Ритм оказался ровным и сильным — сто тридцать восемь ударов в минуту.
— Будто ничего и не случилось, — тихо заметила она, подняв взгляд на Бориса Николаевича.
Тот не ответил. В его профессии подобные слова успокаивали родственников, но не объясняли факты.
В сумке Марьяны нашли документы, телефон и несколько личных вещей. Телефон не был заблокирован. Медсестра Нина, заполнявшая карту, обнаружила в контактах запись «тетя Соня» и позвонила.
Женщина на другом конце не сразу поняла, кто и откуда говорит. Когда прозвучали слова «больница» и «Марьяна», ее голос оборвался. Через сорок минут Софья Даниловна уже стояла возле отделения — маленькая, сухонькая, в цветастом платке и домашних тапочках, поверх которых торопливо натянула резиновые галоши.
Нина провела ее к племяннице. Увидев Марьяну под капельницей, с закрытыми глазами и почти бесцветным лицом, Софья Даниловна словно сразу стала меньше. Она опустилась на стул, взяла руку девушки в обе ладони и долго гладила пальцы. Губы у нее дрожали. Она что-то шептала, но медсестра не расслышала слов.
Позже, когда Софья Даниловна вышла в коридор, она рассказала, как племянница оказалась в поселке. Медсестры пересказывали эту историю друг другу еще несколько дней, неизбежно меняя интонации и переставляя подробности.
Марьяна позвонила в начале июня.
— Тетя Соня, можно я поживу у тебя до родов?
Голос звучал ровно, почти безжизненно. Софья Даниловна сначала обрадовалась: племянница приезжала редко, последний раз лет пять назад. Но на остановке радость быстро сменилась беспокойством. Марьяна похудела в лице и плечах, под глазами лежали темные тени. Большой живот казался отдельной тяжестью, которую она несла осторожно, стараясь не делать резких движений. Чемодан был маленьким, волосы собраны наспех. Она выглядела так, будто собиралась не в гости на несколько месяцев, а бежала откуда-то, не успев подумать о вещах.
Три дня тетка не задавала вопросов. Кормила, стелила постель, говорила о жаре, соседях и урожае. На третий вечер терпение закончилось.
— А Вадим где? — спросила она.
Марьяна стояла у окна и смотрела на огород.
— Ушел.
— Куда ушел?
— Когда узнал про ребенка, сказал, что не готов. Что в его планы это не входило. Потом выяснилось, что у него давно Света из бухгалтерии. Квартира его, поэтому уехала я.
Софья Даниловна несколько раз открыла рот, но подходящих слов не находила.
— Вот бессовестный, — наконец выговорила она.
Марьяна впервые за три дня слабо улыбнулась. Улыбка мелькнула и сразу исчезла.
Они стали жить вдвоем. Софья Даниловна варила борщ, лепила вареники, ставила перед племянницей кружку молока и следила, чтобы та не отодвигала тарелку после двух ложек. Марьяна помогала по мере сил: перебирала ягоды, полола грядки, снимала пенку с варенья. Вечерами садилась на крыльцо и смотрела в сторону поля, где солнце медленно опускалось за темную линию деревьев.
Она не жаловалась на мужа, не плакала, не произносила его имя без необходимости. Софью Даниловну именно это и пугало. Иногда взгляд племянницы становился неподвижным. Марьяна продолжала слышать собеседницу, могла кивнуть или ответить, но какая-то ее часть уходила так глубоко внутрь, что дотянуться до нее было невозможно.
Тетка не умела лечить такое молчание. Поэтому делала то, что могла: кормила, укрывала по ночам, приносила подушку под спину, рассказывала о соседских курах, смородине и банках для варенья.
К карьеру Марьяна ходила не ради купания. В этом Софья Даниловна была уверена. Племянница говорила, что там безлюдно и тихо, а неподвижная вода успокаивает мысли. Она брала бутылку, старую подстилку и уходила на час или два.
Запретить взрослой женщине тетка не могла, хотя каждый раз испытывала тревогу. Карьер ей не нравился с детства. Ее мать когда-то говорила: вода там чужая — не речная и не озерная, а стоячая, будто лишенная собственного времени. Софья Даниловна считала себя практичной, но эти слова помнила всю жизнь.
В то утро Марьяна ушла после завтрака.
— Немного посижу и вернусь, — сказала она.
— Голову прикрой, солнце злое, — крикнула тетка вслед.
Марьяна махнула рукой, не оборачиваясь.
К обеду ее не было. Софья Даниловна несколько раз звонила — гудки шли, ответа не последовало. Затем попросила соседа съездить к карьеру. Пока тот заводил машину, позвонили спасатели.
Как Марьяна оказалась в воде, никто не понимал. Сама она помнила лишь теплый камень под ладонью, зеленую поверхность перед собой и мысль о том, какое имя дать ребенку. Дальше память обрывалась. Оставались темнота и странный желтоватый свет, появившийся там, где никакого света быть не могло… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
