Григорий замер. Ружьё висело за спиной, но снять его прежде, чем незнакомец нажмёт на спуск, он бы не успел. Человек в белом почти сливался со снегом; видны были только тёмные прорези в балаклаве да круглая линза прицела.
Сивый не зарычал. Он насторожил уши и осторожно завилял хвостом.
Незнакомец медленно опустил ствол, приложил палец к губам и показал рукой в сторону чащи: уходите, я задержу остальных.
— Тарас… — едва слышно выдохнула Олеся.
Старик ещё крепче прижал её к себе.
— Ты его знаешь?
Ответом стало лишь движение головы: девочка спрятала лицо в его воротник.
Григорий посмотрел на волка. Тот явно узнавал человека и не считал его врагом. Этого пришлось принять за достаточную гарантию.
Они нырнули между елями. Позади что-то сухо хлопнуло, затем люди возле горящего дома закричали и открыли беспорядочную стрельбу по кустам. Белая фигура отвлекала погоню в противоположную сторону.
Старик шёл, пока ноги не начали подкашиваться. Олеся то переставляла ноги сама, держась за его руку, то снова оказывалась у него на руках. Сивый уверенно вёл их через лес.
У старой кормушки для лосей стоял потрёпанный внедорожник, спрятанный под еловыми ветками. Рядом ждал тот самый человек. Теперь он снял балаклаву.
Григорий узнал Тараса Мельника, бывшего егеря, которого несколько месяцев назад уволили после громкого скандала. Когда-то Григорий лечил его, когда тот был ребёнком, и хорошо знал его семью.
— Так это ты следил за моим домом? — спросил старик.
— Я. Садитесь, в машине теплее.
— Сначала отвечай. Олеся тебя узнала. Ты бывал в той хижине?
Тарас опустил глаза. Крепкий мужчина с обветренным лицом сейчас выглядел виноватым подростком.
— Я возил туда продукты. Раз в неделю.
Григорий шагнул к нему.
— И молчал?
— Вепрь пригрозил моему сыну. Сказал: перестану выполнять приказ — Назар однажды не вернётся из школы. Ему десять, Григорий Остапович. Я испугался.
— А она, значит, должна была медленно умирать, потому что ты испугался?
— Я топил печь, когда мог, носил одеяла, оставлял игрушки. Хотел забрать её, клянусь. Но они следили. Если бы Олеся исчезла, Вепрь добрался бы до Назара.
Сивый подошёл к Тарасу и ткнулся носом в его ладонь. Мужчина судорожно погладил зверя.
— Сегодня я узнал, что ребёнка решили убрать окончательно. Утром отправил Назара к родственникам в другой город. Сам приехал сюда. Думал хотя бы теперь не струсить.
Григорий долго молчал. Оправдать Тараса он не мог, но и времени на суд не было.
— Бог тебе судья. Не я. Сажай девочку.
В салоне пахло бензином и табаком, зато печка работала. Олеся почти сразу уснула на заднем сиденье, положив голову на бок Сивого. Тарас разложил карту на коленях.
— Прямые дороги перекрыты. Дорожная полиция и частная охрана ищут опасного похитителя ребёнка. Ваше фото уже разослали.
— Быстро работают, когда защищают хозяина, — мрачно заметил Григорий.
— Завтра в городе большой праздник. Гнатюк будет выступать на центральной площади. Прямая трансляция, журналисты, камеры. Если довезём Олесю туда и покажем людям, спрятать её снова уже не получится.
— До площади нас не подпустят.
— По обычной дороге — нет. Но осталась насыпь старой узкоколейки. Рельсы сняли много лет назад, а путь, по которому когда-то возили торф, зарос; зимой там почти никто не бывает. Насыпь выводит к промышленной окраине, недалеко от городского культурного центра и сцены.
Григорий посмотрел на спящую девочку. Это был безумный план, но другого не существовало.
— А если нас остановят раньше?
Тарас сжал руль.
— Тогда хотя бы попробуем.
Старик кивнул.
— Едем.
Машина сорвалась с места, ломая кусты и взметая снежную пыль. Позади догорал дом, впереди ждала площадь, на которой Гнатюк собирался говорить о счастливых семьях…
