В воскресенье к трём они подъехали к родительскому дому. Уже в машине Оксана сняла с запястья помятую больничную бирку, потемневшую по краям за эти дни, и сунула её в карман. Денис достал автолюльку с Назаром. Дед прибыл заранее, но держался в стороне, чтобы не спугнуть Ларисину постановку. Он подошёл к ним по дорожке, мерно постукивая тростью, папка снова была у него под мышкой.
— Ну что, бойцы, к холодному душу готовы?
— Готовы, — ответила Оксана.
— Тогда идите первыми. Я зайду позже, для выразительности. У старых солдат и старых папок должна быть своя драматургия.
Сквозь окно гостиной Оксана увидела почти весь семейный совет. София стояла у стены, двоюродные братья заняли места за столом, Павел Андреевич сидел в кресле, сгорбившись так, будто хотел стать меньше. Злата устроилась на подлокотнике дивана. В центре, у чайника и тарелок, царила Лариса — бледная, скорбная, готовая великодушно простить дочь после публичного раскаяния.
Она бросилась к автолюльке сразу, едва дверь открылась. Денис мягко, без грубости, отступил и поставил себя между ней и ребёнком.
Лариса на секунду застыла, потом развернулась к родне. Голос у неё задрожал точно в нужном месте.
— Родные мои, вы не представляете, что мы пережили за эту неделю. У нашей Оксаны случилась неприятность, да, никто не спорит. Но вместо того чтобы держаться семьи, она решила наказать нас всех. Взяла и оставила больного отца без поддержки. Мы с Павлом всю жизнь ради неё старались, последнее отдавали, всё для детей…
София автоматически кивнула, но глаза отвела. Павел Андреевич изучал свои ладони. Злата смотрела то на мать, то на сестру, и в лице её уже проступала тревога.
— Ксюша, — Лариса распахнула руки, в глазах блеснули привычные слёзы, — мы же родные. Нельзя так. Надо уметь договариваться. Посмотри на Злату: у неё таких бед не случается, потому что она держится за корни — за семью, за мать…
Комната затаила дыхание. Все будто ждали, что Оксана сейчас сорвётся, заплачет, начнёт оправдываться или просить прощения…
