Когда дед ушёл, Оксана ещё долго сидела перед распечатками. Назар спал, Денис тихо ходил по кухне, стараясь не греметь посудой. В двенадцати строках уместилось почти всё её взрослое существование: ночные переводы, отказ от собственных планов, отложенные дети, чувство вины, привычка быть полезной.
Странно, но злость к матери не поднималась. Вместо неё пришла холодная ясность. Лариса была недолюбленной, лживой, жестокой в своей удобной слепоте. Её можно было пожалеть. Но жалость не обязывала снова открывать кошелёк и подставлять шею. Оксана впервые отчётливо поняла: сострадание и прощение — не одно и то же.
К Злате, наоборот, возникло неожиданное сочувствие. Сестру вознесли на пьедестал без спроса и за тридцать лет не сказали, что снизу его держит чужая спина. Ей позволили верить, что деньги появляются сами, что мама всё решает, что мир обязан подстраиваться. Это не делало Злату невиновной во всём, но объясняло её растерянность.
В субботу она позвонила прямо из аэропорта. Без «как ты», без «как Назар», сразу обиженным, быстрым голосом:
— Ксю, это провал. Отпуск испорчен полностью. Твоя карта не работала всю неделю. Всю, понимаешь? Мне пришлось занимать у Нади на кофе и такси. У Нади! Я стояла как бедная родственница, это ужас. Сейчас жду чемодан, а завтра ужин у родителей. Сделай так, чтобы к понедельнику всё опять заработало. У меня новый проект, контент расписан на две недели, нельзя выпадать.
— Злата, остановись, — сказала Оксана. — Ответь на простой вопрос. Как ты думаешь, откуда вообще брались деньги на этой карте?
В трубке повисла пауза. Не раздражённая, не театральная — настоящая. На фоне металлический голос объявлял посадку на очередной рейс.
— Ну… от мамы с папой, наверное? — неуверенно протянула Злата.
В её голосе впервые прозвучал вопрос, и от этого стало ещё печальнее.
— Завтра приезжай к родителям, — сказала Оксана. — Узнаешь много нового…
