Через три дня Лариса разослала приглашения на воскресный ужин. Формулировка была примирительная и сладкая: «Посмотрим на малыша, поговорим спокойно и забудем это нелепое недоразумение».
— Может, не поедем? — спросил Денис, читая сообщение. — У тебя ребра, ребёнок, нервы. Я бы предпочёл отправить им тишину.
— Поедем, — сказала Оксана.
— Ксю, я серьёзно.
— И я серьёзно. Ей нужна моя капитуляция при свидетелях. Значит, свидетели услышат всё остальное.
Она набрала деда. Мирон Несторович ответил сразу, будто сидел у телефона в полной боевой готовности.
— Тихо заметаем следы или работаем широко? — деловито спросил он.
— Широко.
— Принято. Папку беру, рубашку выглажу, трость тоже, для авторитета. Старика с документами все слушают внимательнее.
Накануне он приехал к ним домой. Устроился в кресле, поставил трость между коленями и долго смотрел на внучку так, будто ждал, когда она сама сформулирует главный вопрос.
— Дед, — сказала Оксана, — объясни мне честно. Почему всё так? Тридцать лет одну гладят по голове, другую запрягают. Это же не случайность.
— Не случайность, — кивнул он. — С твоей матерью поступали тем же способом. Галина носилась с Остапом, а Ларису с детства приставила к кастрюлям и тряпке. Та росла не ребёнком, а запасными руками. Когда у неё появились вы, она не выбралась из этого круга. Она просто поменяла таблички. Тебя, спокойную и надёжную, поставила на своё старое место. А из Златы вылепила ту принцессу, которой сама когда-то мечтала быть.
Оксана долго молчала. В люльке посапывал Назар, на кухне тихо щёлкал чайник, а в комнате будто становилось всё холоднее.
— А наставница Аделина? Там почти четыре миллиона ушли на неё. Это что вообще было?
— Не «что», а кто. И не простая гадалка за занавеской. Аделина продавала Ларисе самый дорогой товар — ощущение избранности. Шептала ей, что у неё великий дар, что род требует очищения, что судьба вот-вот раскроет перед ней особую дорогу. Понимаешь, Ксюша, твоей матери сорок лет не хватало слов: «Ты особенная». За эти слова она платила без тормозов.
Дед раскрыл папку. Бумаги шуршали сухо, почти официально.
— Вот, например: снятие родового проклятия — восемьдесят тысяч. Стандартная песня. Открытие денежного канала — шестьдесят. Хороший канал, видимо, с золотыми трубами. Снятие венца одиночества для Златы — сорок пять. Видимо, венец был тяжёлый, ручная работа. Чистка квартиры от завистников — тридцать, и дважды. Завистники попались стойкие, с первого раза не вымелись.
Он перевернул лист и хмыкнул.
— А это моё любимое. Перепрошивка матрицы рода — сто двадцать тысяч. Через месяц повтор. Похоже, первая прошивка зависла на прадедах и запросила обновление. Я за жизнь видел и липовые тендеры, и фиктивные ставки в ведомостях, и благотворительность, через которую начальник содержал свою пассию. Но матрица рода за такую сумму — это уже отдельная отрасль экономики.
Оксана не выдержала и прыснула, но тут же схватилась за бок: рёбра ответили резкой болью.
— Не смеши меня, пожалуйста.
— Сам виноват, — буркнул дед, хотя в глазах у него блеснуло. — И это только крупные позиции. Были ещё мелкие сеансы, амулеты, консультации, очищения, сопровождения. Месяц за месяцем, девять лет подряд.
Он закрыл папку, но ладонь оставил сверху.
— А теперь хорошая часть. Галина под конец всё поняла. Дом она переоформила заранее, сбережения вывела в наследственный фонд на правнука. Нотариуса сама таскала, бумаги проверяла, меня заставила каждую строку читать. Специально, чтобы твои деньги не утекли на очередной звёздный ремонт души.
— Завтра будет тяжело, — сказала Оксана.
— Будет мерзко, — поправил дед. — Но ты Ковальчук. Упрямая порода. И в настоящей жизни, и во всяких их матрицах вывозишь то, что другим кажется неподъёмным…
